Юрий Манов – Старьевщики (страница 15)
– Не понял. А с чего это он?
– Так в том-то и дело, что сначала никто ничего не понял. В НАСА там, наверное, вообще офигели. Какой такой Горский?! Откуда?! Уж не подает ли Армстронг открытым текстом какой-то знак русским? Или же отважный первопроходец крышей поехал от ответственности момента? Наши тоже в непонятке. Это по телевизору первое прилунение советские пропагандисты посчитали показывать идеологически неверным, в отличие от остального мира. А сами-то за каждым кадром следили, каждое словечко ловили. И тут какой-то Горски. Что это за секретный код такой? А вдруг как это сигнал, что на Луне инопланетяне толпами бродят? Короче – полный бардак. И только когда первая экспедиция на Землю матушку вернулась, Армстронг все и объяснил.
– И что же именно? – заинтересовался Серега.
– А то, что будучи в нежном возрасте будущий астронавт и первопроходец Нил Армстронг как-то гулял по газончику у своего дома. Такой милый был мальчуган, в кудряшках, в коротких штанишках. И так, гуляя, стал он свидетелем безобразной семейной сцены у своих соседей – четы Горски. Ну, америкосы польского происхождения – польскоамериканцы. Супруг, будучи человеком прогрессивным, решил привнести некое разнообразие в сексуальную провинциальную жизнь, и предложил супруге сделать ему, извиняюсь, минет. А та, будучи ревностной католичкой, с негодованием эти притязания отвергла. И, спасаясь от натиска похотливого супруга, выбежала на крыльцо дома почти в одном исподнем. Увидев юного Армстронга, она в сердцах крикнула своему зарвавшемуся мужу что-то вроде:
– Ха-ха-ха, – зашелся Менгеле, хватаясь рукой за грудь. – Надо же, так и сказал?! Во дает!
– Дураки!!! – крикнула с кухни Настюха.
Серега махнул в ее сторону рукой и спросил, отсмеявшись:
– И че, все это правда?
– Скорее всего, просто красивая пуля, журналисты сочинили, – пожал я плечами, – но забавная, согласись.
– Да уж, тут не поспоришь, – сказал Серега несколько разочарованно, – Только причем тут теория?
– При том, что порой смысл чего-то, что кажется нам таинственным, непонятым, лежит на самой поверхности. Просто мы сами в силу своей зашоренности, или обычной тупости не хотим этого очевидного увидеть.
Менгеле ничего не ответил и сосредоточено уставился на доску.
– А что ты думаешь со своим золотом делать? – вдруг поинтересовался Менгеле, авантюрно двигая королевскую пешку вперед.
– Да я не знаю еще, позовут ли? – пожал я плечами, без сомнений забирая жертву.
– Как это не позовут? – возмутился Менгеле. – С какой это стати не позовут?
– Так я не местный.
– Да ладно тебе. Скока ты у нас уже? Лет пять? Четыре? Ну вот, четыре года – это срок! Позовут, непременно позовут, я тебе говорю!
– Ладно, ладно, ты ходи, – напомнил я, – если позовут, так пойду. Правда, у меня из вещей всего ничего.
– А у меня… – Серега обвел глазами комнату. – Господи, да почему же у обычных людей накапливается так много барахла? Нет, точно тебе говорю, если бы не старьевщики, мы бы и не поняли, какие мы, в сущности, скряги. Копим чего-то, собираем дерьмо разное, которому место на помойке.
– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал я строго. – Сдаешься?
– Ну сдаюсь, – покорно сказал Менгеле. – Тасуй заново, а я пока разолью.
Расставляя фигуры, я рассказал Менгеле еще одну лунную историю:
– Когда америкосы тестировали «Орла», ту самую фиговину, что конкретно на Луну садилась, то для испытаний выбрали пустыню в Неваде. Самое гиблое место: вечное пекло днем, дубак ночью, ни воды, ни растений, одни камни. Очень на лунный пейзаж похоже. Так вот, вечером выходит к их лагерю старый индеец, судя по обилию перьев в башке – вождь. Ну и спрашивает, мол, чего здесь творите? Ему объясняют про полет, про Луну. Он как услышал, сразу возбудился и сообщил, что на Луне живут его Боги. И очень попросил передать им от него личное послание. Коренной народ обижать грех, так что Армстронг пообещал. Вождь трижды сказал свое послание на своем языке, заставил астронавтов его запомнить и повторить и вполне довольный собой удалился.
– И че он для своих богов наговорил? – заинтересовался Серега.
– Тут самое интересное. Язык этот оказался очень редким, вымерло это племя, считай, на корню, и вот когда случайно нашли совсем спившегося носителя этого языка, тот перевел.
– Ну и?
– Перевод примерно такой:
Серега хохотнул, показал большой палец руки, за это и выпили. Следующую партию Менгеле начал более внимательно, в дебюте мы классически разыграли «сицилианку», и Серега довольно серьезно потеснил меня на правом фланге. От такого напора я даже зевнул коня.
– Так что, Роман, – снова поднял тему Серега, – как богатством распорядиться решил?
– Не знаю еще. Будут деньги, будут видно. Для начала прибарахлюсь. Машинку прикуплю, а то, как в город смотаться – так мучение.
– Насчет женитьбы не думал?
– У Настюхи что ли научился? Ты прям как твоя Настька, все вы хотите меня окольцевать. Да рано еще мне. Куда торопиться-то?
– Да нужен ты был… Строиться будешь?
– Ты в смысле дома? Конечно! Коттедж себе отстрою в четыре этажа, пусть Гороховские от зависти сдохнут! Ха-ха-ха…
Мы рассмеялись. В Гороховке, действительно, один чел с большим и сильно пьющим семейством замахнулся на четырехэтажный особняк. С колоннами и башнями. В журнале каком-то увидел у американского миллионера. Красивый дом замыслил, не дом – дворец! Только денег не хватило, точнее, золота. Золото оно тоже имеет свойство кончаться, особо, когда тратишь без ума. Так и стоит до сих пор дворец в четыре этажа, но без рам и крыши, дождями поливаем. Зато ворота чугунные, кованные, и фонтан с вазами из мрамора.
– А я вот так себе думаю. Сначала женюсь!
– Так ты ж, вроде, женат, – удивился я, посмотрев в сторону кухни.
– Да так только, расписались в сельсовете, а я хочу настоящую свадьбу, чтобы невеста в белом, машина большая черная и все такое.
– Ну хорошо, свадьба с бубенцами. А дальше?
– Дом строить буду. Хороший! Крепкий!
– Тебе этот чем не угодил?
– Это Настюхин. А я – мужик! Я хочу свой построить! В два этажа. С АОГВ.
– Ты погоди, пока газ проведут.
– Так ведь проведут же! – с уверенностью сказал Менгеле. – Потом квартиру в городе. Трешку! В старом фонде, чтобы и фундамент осел, и с ремонтом особо не возиться.
– Э,э, Серег, погодь. Если ты в город собрался перебираться, зачем тебе здесь дом-то?
– Как зачем? Летом будем приезжать. Детям же воздух свежий нужен, молочко парное, сметанка, грибки, то да се. А зимой в город.
– Так что же, доктор! – возмутился я. – Получается, мне твоих детишек не учить? И в шахматишки больше не срубимся нудными осенними вечерами? Эх ты, а еще друг. Опять же, кто бабкам местным клистиры делать будет? Кто мужикам уши оторванные пришьет?
– Свято место пусто не бывает, ик, – отмахнулся Менгеле, – сдаешься?
Я осмотрел позицию и положил своего короля. Посмотрел на часы.
– Еще партейку?
– Слышь, Роман, а может ну их на хрен эти шахматы? Совсем голова о другом думает. Золото в слитках сегодня сниться будет – точно тебе говорю! Давай лучше еще бутылочку открою? Осилим?
– Я те осилю! Я те осилю! – раздалось с порога комнаты. Оказывается, Настюха успела сбегать к матери в соседний дом и забрать детей – крошку Зайку и малыша Топотыгу. Зайка засмущалась и спрятала личико у матери на груди, Топотыга по-взрослому протянул мне ладошку.
– И ты бы, Ромочка, шел до дому. Нам еще собраться надо, – порекомендовала Настюха.
Спорить было глупо, я раскланялся с хозяевами, сгреб шахматы под мышку и отправился восвояси.
Глава 8.
ДОЛГИЕ СБОРЫ
Домой я возвращался в кромешной тьме. Полная Луна скрылась за тяжелыми тучами, закрапал мелкий холодный дождик, и идти по раскисшей улице стало совсем трудно. Не выручал даже одолженный мне Серегой фонарик (новый, только что из упаковки), светивший желтым неровным пятном. Улицу он освещал совсем слабо, так что я пару раз едва не набрал полные сапоги воды, пришлось цепляться за заборы. Доски на заборах были крепкие, гладко выструганные, хорошо покрашенные. Почему-то вспомнилась фраза, что в России заборы делают из досок, а вот мебель из опилок. Один раз руки мои скользнули по мокрому дереву, и я чуть было не сверзился в лужу. Впрочем, возможно, это из-за кедровки меня так шатало. Крепкая, зараза, да и выпили мы серьезно.
Пару раз пришлось сделать пит-стоп, перевести дух. Судя по освещенным окнам домов, мои односельчане к завтрашнему походу к старьевщикам готовились весьма основательно. Но далеко не все. Потому как на лавках у клуба вовсю надрывалась гармошка, порой заглушаемая нестройным хором из мужских и женских голосов. Видно, у части народонаселения Сосновки эмоции взяли верх над трезвым рассудком и теперь искали выхода в хорошей, громкой песне и совместном распитии. Ничего не поделаешь – менталитет. Гармошка на минуту затихла, и даже издали я явственно расслышал звук жидкости, наливаемой в граненый стакан. И очень знакомый голос громко произнес в качестве тоста: