Юрий Манов – Старьевщики (страница 12)

Глава 6. УДАЧА МИСТЕРА ГОРСКИ

С доктором Менгеле мы играли в шахматы по вторникам и четвергам уже третий год. Гоняли «блиц» по десять минут на партию. До этого играть мне было не с кем, и доска, привезенная из города, пылилась без дела на подоконнике. Так бы и валялась до сих пор, если б не тот ушиб. С лошади я свалился по неумению. Ну, местные ребята катаются, а я что, хуже? Да и на слабо они меня взяли, эти Шкуратовы. «А что, Романвалентиныч? Вы только двойки ставить умеете и родителей в школу вызывать, жаловаться? А верхом слабо?» Я и доказал, что не слабо! Рысцой у меня получалось неплохо, а тут решил перейти в галоп, да еще барьер взять – штакетник у школы. Ну и свалился, хорошо хоть шею не сломал. Домой-то я в тот день кое-как доковылял, а с утра на работу выйти не смог. В ребрах боль и лодыжка распухла – не наступить. Вот доктор Менгеле и пришел на дом оказать мне первую медицинскую помощь.

Вообще-то, никакой он не доктор. И уж, конечно, не Менгеле. Сергей Зимин его зовут. Фельдшер он сельский, откуда ж в Сосновке врачу быть? Хотя Серега не скрывал, что мечтает о профессии врача – три раза в медицинский поступал. Два раза до армии, один – после. Но по баллам не добрал. Плохо у него с химией, да и с биологией не лучше. Недостатки сельского образования в российской глубинке, ничего не поделаешь. Он даже на курсы платные поступал – не помогло. Зато в армии санинструктором был, там же фельдшерские курсы закончил. С тех пор и фельдшерит у нас в Сосновке, хотя местные его из уважения иначе как «доктором» не кличут.

А «Менгеле» его прозвал наш начитанный глава Звонарев И тоже не без причины. Тут у нас драка большая была, это когда «дачники» карпа в пруд на Выселках запустили. Ну запустили, и хвала им. Так они решили запретить местным мужикам рыбу там ловить. Ага, разбежались! Понаехали неизвестно откуда, и теперь могут права качать? Да мужики сосновские на Выселках всю жизнь карася ловили, каждый год там плотину подправляли, чтобы в разлив не смыло. Однако «дачники» на этот факт внимания не обратили и с сосновскими мужиками своим карпом делиться не собирались. Охрану выставили с собакой, бумажки какие-то в нос совали. Даже к Митрохину бегали, чтобы он защитил их собственность, то есть пруд и собственно подросшего карпа. Но Митрохин предпочел в хозяйственный конфликт не вмешиваться и принял нейтралитет. Подобно войскам ООН перед арабо-израильской войной он покинул на своем «Урале» зону противодействия конфликтующих сторон, то есть – берег пруда. Как только тарахтение мотоцикла за пригорком затихло, «противоборствующие стороны вошли в состояние прямого вооруженного контакта». Сначала поорали, похватались за грудки, а чуть позже просто начали бить друг-другу морды. Обладая численным превосходством, сосновцы врубили дачникам по первое число, хотя, надо отдать должное, дачники тоже не из робкого десятка оказались. Бились отважно! Но уступили численному превосходству и неорганизованно отступили.

Так вот, представьте себе берег пруда, усеянный телами. Не волнуйтесь, живыми телами, вполне живыми, хоть и изрядно побитыми. И над ними ходит, как египетский Анубис в стране мертвых, наш доктор Зимин в белом халате с закатанными руками и медицинской сумкой через плечо. Не спеша так ходит, порою склоняясь над телами и производя какие-то манипуляции. Первую помощь оказывает, не разбирая, где свой, где чужой. Клятву Гиппократа помнит. Кому руку в лангетку закатает, кому глаз подбитый бодягой помажет. Одному мужику ухо оторванное пришил. Обычной иголкой с суровыми нитками, наживую, под стакан самогона в виде анестезии. Большими такими стежками. Ничего, прижилось. А Звонареву плечо вывихнутое вправил – не удержался-таки наш глава в роли третейского судьи, тоже к рукоприкладству приложился. Да так дернул, что Андрей Анатольич взревел весенним медведем: «Что ж ты, изверг, делаешь! Палач гестаповский! Доктор Менгеле недобитый!» С тех пор и пошло.

Но наиболее ярко проявил Менгеле свои гуманистически-садистские наклонности во время «зубной эпопеи». У Менгеле заболел зуб, самолечение и походы к бабке Спиридонихе эффекта не дали, через неделю морду Сереге разнесло, пришлось ехать в Мещерск. В государственную клинику его даже с раздутой мордой без талончика не прияли, предложили зайти «на недельке». Пришлось обратиться в частный сектор. Там Серега сначала обалдел от обилия мудреной медтехники и блеска инструментов, от удобного кресла, от ласкового обхождения персонала. Зуб-мучитель ему выдрали (не без проблем, даже молотком пришлось постучать – сложный случай), дали отлежаться на удобнейшей кушетке и вручили счет. И Серега снова обалдел. Почти все деньги, врученные ему Настюхой на покупку зимней обуви для детей, пошли на оплату услуг хирургов. Зато в Сосновку Серега вернулся с непреодолимым желанием стать зубным врачом. И именно – хирургом. Он надыбал где-то зубоврачебной литературы и стал самообразовываться. А тут и инструмент подвернулся, Лимон, подрядившийся пастухом к фермерам на Рыжем хуторе, нашел на мельнице клад. Старинный саквояж рыжей кожи в нише за конторкой. Лимона тогда чуть кондрашка от радости не хватила. Думал – червонцы николаевские и цацки разные. Но вместо золотишка в саквояже хранились какие-то мудреные щипцы и клещи. Саквояж я опознал как инструмент земского врача в дореволюционной России, в результате чего он был обменян Лимоном в «Сельпе» у Люськи – продавщицы на водку и немудреную закусь. И надо было именно в этот момент в магазин зайти Сереге. Сахару хотел прикупить по заданию супружницы. Он инструмент узнал, немедленно его у Люськи выкупил и принялся тренироваться. В основном – на черепах крупного рогатого скота. Набив руку, Серега переделал стоящее без дела гинекологическое кресло в зубоврачебное и вывесил в своем пункте объявление о лечении зубов по льготным ценам. Лечение сводилось исключительно к удалению. Первой на прием пришла Спиридониха. В ходе экзекуции лишилась сразу трех древних корней, пару раз вскрикнула, но в итоге Серегу похвалила, сказала, что рука у него легкая. Сарафанное радио сработало безупречно, бабки потянулись в кабинет фельдшера. Особо Серегу порадовало, что клещи в саквояже были разные, чуть ли не для каждого зуба персональный. Окрыленный первыми успехами, Серега даже сделал рейд по ближайшим селам, за что его пропечатали в районке под заголовком «Сосновский эскулап». Такая прыть не прошла бесследно, новокаин у Сереги скоро кончился, а руки чесались, ибо успех окрылил. В общем, итогом его «зубной эпопеи» стала жуткая картина, когда он несся по улице Новой в сторону правления с клещами в окровавленных руках. Гнался за Липаткиным, которому пытался выдрать коренной зуб под две таблетки анальгина. Овцебык, также окровавленный до пояса, издавая жуткие стоны, спасся от Зимина, забравшись на фонарный столб у правления. И надо было такому случиться, что именно в этот момент на площади чествовали передовиков района в рамках праздника «День урожая». Все районное руководство присутствовало и местная пресса! Был жуткий скандал, Липаткина увезли спасать в райбольницу на «Скорой», а зубную практику Зимину строго запретили с насильственным изъятием злополучного саквояжа. Но надо признать, в окровавленном белом халате с закатанными рукавами, с горящими в хирургическом азарте глазами Зимин и в самом деле весьма походил на гестаповского палача.

Так вот, пришел ко мне доктор Менгеле на дом, ногу больную ощупал, головой понимающе покивал, сообщил, что через неделю бегать буду, и повязку тугую наложил. После этого по всем правилам выписал мне больничный и, уже собираясь уходить, обратил внимание на доску.

– Что, увлекаемся? – кивнул он на шахматы, споласкивая руки под рукомойником.

– Да так, играю помаленьку, – ответил я, поглаживая лодыжку. – Только здесь не с кем.

– Почему же не с кем? – сказал он, поглядывая на часы. – У меня как раз полчасика свободных есть. Расставляй.

Ха, полчасика! Просидели все два! Играли мы примерно одинаково, поэтому и закончили свой минитурнир вничью 4:4. Только Доктор Менгеле посетовал, что я долго думаю, и честнее будет играть по часам. Благо, у него дома такие часы есть. С тех пор и повелось. По вторникам и четвергам я ходил к Менгеле играть в шахматы. Десять партий по десять минут под самогон, домашнее салко и малосольные огурчики, благо Зимин, в отличие от меня, в Сосновке холостяковал недолго. Стал, как говориться, сожительствовать с соседкой. Настей зовут, хорошая такая бабенка, домовитая, хозяйственная – вдова из местных, но с явно южнорусскими корнями. А голос! Ротой не перекричишь! У нее дед, кажется, из казаков, так ее «казачкой» на селе и кличут. Молочной фермой в совхозе (или как там нынче – в ОАО «Сосновское»?) заведует, несмотря на двоих малолетних детей. Так что с молочными продуктами у них проблем нет. И творожок, и сливки, и маслице! А какая сметанка! Ложка стоит! И все сама, даже сыр солит. А какие пироги печет – пальчики оближешь!

С доктором Менгеле Настюха греховодила сначала тайно, по-соседски, когда еще ейный муж Василий жив был, а Менгеле в медпункте прямо на смотровой кушетке спал. А уж потом, после похорон, сожительствовали в открытую. Говорят, что хороший был мужик Василий, да только слабохарактерный. Плохо у него чего-то с почками было и остальными потрохами, нельзя ему было пить совсем. А он, как праздник какой на селе, уйдет с мужиками и напьется до потери сознания. Так его мужики в горизонтальном положении жене и приносили. Потом неделю в койке синий, как покойник, лежал – встать не мог. Настюха и просила, и плакала, и уйти грозилась, а он все свое. Отлежится, месяц держится, а потом снова. Вот однажды и не отлежался, и даже доктор Менгеле помочь не смог. Внутреннее кровоизлияние, в город надо было везти, а какой тут город, когда все дороги размыло, на танке не проедешь. Настюха мужа схоронила, отгоревала, сколько положено и как-то вечером пришла к Менгеле в медпункт (он ведь при медпункте жил, как я когда-то при школьной библиотеке), взяла его за руку и увела к себе жить. И дожидаясь, пока сожитель ее станет великим эскулапом, осчастливила доктора Менгеле двумя чудными карапузами. Теперь, как к ним не придешь, всюду пеленки висят. Памперсы в этом семействе как-то не уважали, да и дорогущие они.