Юрий Мамлеев – Том 1. Шатуны. Южинский цикл. Рассказы 60–70-х годов (страница 56)

Сейчас я одиноко сижу в стороне; тетя Катя иногда подходит и щиплет меня; это потому, что ей страшно: у нее подгибаются колени, но она хочет продать мамино пальто и по ночам целует его в пуговицы.

Наша белая лампа, громко хохотнув, спряталась за луну. Почему так долго не умирает мама? И почему шкаф не бегает по комнате, а только топчется на месте?

Почему тетя Катя съела мои последние котлеты? Я не могу так сильно любить себя в присутствии смерти. Она сковывает меня. В стук моего сердца входит страх и реальность. Мамочка, не смотри на меня такими глазами… Я знаю, она умрет, потому что угол стола стал острый и в моем мозгу распались последние фиалки. Я продам мамины туфли и буду пить потом целую неделю. Только бы поскорее она умерла.

Скоро, скоро наступит ночь.

Будет ли тетя Катя целовать пуговицы пальто?

Никто не знает, как я люблю маму.

Почему так не нужно веселы сейчас соседи? Вечер, вечер кутает нас. Каждую ночь, во втором часу, я встаю и мочусь в открытые, тронутые любовью и вечностью глаза матери. И тогда вокруг ее уходящего лба возникает сияние пламенных, далеких роз. Сначала я думал, что она не знает об этом. Но недавно, когда я подошел к ее кровати, она улыбнулась мне во сне и сказала: «Ты ждешь моей смерти, хохотушкин… Только не смейся на похоронах. Это неприлично… Дай я тебя поцелую».

Который сейчас час? — Десятый вечера. Опять замяукала и упала на пол наша вечно пьяная кошка. Тетя Катя пришивает пуговицы к пальто. А вчера, ровно в десять вечера, мама сказала мне уже явственно: «Я знаю, ты мочишься в мои глаза. Но я все равно люблю тебя. Не кусай себя после моей смерти». Я поцеловал ее священный серебристый висок.

Что она скажет мне сегодня? — Но она укладывается спать.

Я знаю, что тоже скоро умру от нежности… Тетя Катя, почему у вас на глазах слезы?.. Ха-ха-ха!.. Уже подходит ночь. Я закрываю дверь в свою комнату. Потому что скоро придет она, отравительница. Пока ее нет, мне хуже. Мне хорошо, только когда я на расстоянии от смерти. Но когда приходит отравительница, мне и здесь немного лучше. Из моих глаз расцветает кошмар. Уже несколько ночей и бледных утр она опять бывает у меня, отравительница моей матери, та, которая наградила ее смертоносным раком… Мы справляем с ней визгливый, сексуальный пляс…

Я люблю ее за то, что во время близости она рассказывает мне свои сны. И еще потому, что это тяжкий грех — спать с убийцей своей матери. Она работает тут, неподалеку, в цветочном магазине. Тетя Катя хочет убить ее поленом. Но я спрячу ее в свой живот, который тает от грез.

Так и есть. Она приходит. Я впиваюсь в ее сочную, дрожащую от страхов и томления плоть. После похорон я отдам ей все платья матери. Мама не знает, что она отравительница. Тетя Катя догадывается. Поэтому она стучит нам в стенку. Я вдавливаюсь в гнусное белое порочное тело отравительницы; она стонет и бормочет, но я не отличаю ее стоны от хрипа умирающей за стеной матери… Так прошла эта ночь. Наутро я сказал ей, что закопаю ее живьем, если умрет моя мать. Она ответила, что ей все равно, но что я — дурак, ничего не понимаю в жизни. «Если мать умрет — освободится комната, а тетю Катю можно выселить…»

…Хохотливый завтрак приготовлен у нас на четверых. Сегодня утром мы все завтракаем вместе. Как бы мне хотелось любить их обеих, маму и отравительницу. Тетя Катя подвозит маму к столу в кресле. У мамы грустные, печальные глаза, и она все время с любовью смотрит на меня. Подает кушать отравительница. Из ее халата выглядывают пухлые, нежные груди. Мы все очень внимательны друг к другу; солнышко заглядывает в наши окна. Да, да, я их всех очень люблю… Мы молча пережевываем яйца… Доброе семейство…

…Почему я не могу сейчас быть свободным, как вчера, на улице?!. Маме плохо…

Соседи стучат кастрюлями. Не выбегут ли на пол все мыши, затаившиеся в наших дырах?..

Приходит доктор.

— Сегодня наверное кончено, — говорит он.

Я выхожу один на улицу. Мне не хочется быть с отравительницей. Я хочу быть свободным. Разве я не имею права на свободу?!

Почему только когда я один, я чувствую себя хорошо? Я вспоминаю совет мамы, что мне не нужно смеяться на похоронах. Я вхожу в школу, где преподаю зоологию. Иду в туалет. Снимаю штаны и без штанов вхожу в учительскую. В ответ — визг, топот, крики, мордобой… Но я слушаю только колокол своей души. Если они не хотят меня видеть — я могу уйти.

Почему на улице так весело и солнечно? Я вхожу в свой дом. Меня встречает тетя Катя. «Конец», — шепчет она. Я прохожу в комнату… Мамочка, мама умерла… Ее могила растет в моем рту.

В бане

В общественной бане № 666, что по Сиротинскому переулку, начальником служит полувоздушный, но с тяжестью во взгляде человек по фамилии Коноплянников. Обожает он мокрых кошек, дыру у себя в потолке и сына Витю — мужчину лет тридцати, не в меру грузного и с язвами по бокам тела.

— Папаша, предоставь, — позвонил однажды вечером Витенька своему отцу на работу.

Коноплянников знал, что такое «предоставь»: это означало, что баня после закрытия должна быть использована — на время — для удовольствий сына, его близкого друга Сашки и их полуобщей толстой и старомодной подруги Катеньки. Одним словом, для оргии.

— Пару только побольше подпусти, папаша, — просмердил в телефонную трубку Витенька. — И чтоб насчет мокрых кошек — ни-ни.

Выругавшись в знак согласия, Коноплянников повесил трубку.

Часам к одиннадцати ночи, когда баня совсем опустела, к ней подошли три весело хихикающих в такт своим задницам существа. От закутанности их трудно было разглядеть. В более женственной руке была авоська с поллитрами водки и соленой, масленой жратвой. Кто-то нес какой-то непонятный сверток.

Разом обернувшись и свистнув по сторонам, друзья скрылись в парадной пасти баньки.

— Покупаться пришли, хе-хе, — проскулил старичок Коноплянников, зажав под мышкой мокрую кошку, а другую запрятав в карман, — хе-хе…

Герои, истерически раздевшись, гуськом вошли в небольшую полупарилку, пронизанную тусклым, словно состарившимся светом. Толстый Витя покорно нес авоську.

Сначала, естественно, взялись за эротику. Витя даже упал со спины Катеньки и больно ударился головой о каменный пол. Кончив, Саша и Катенька полулежали на скамье, а Витя сидел против них на табуретке и раскупоривал бутыль. Пот стекал с его члена.

Саша был худ, и тело его вычурно белело на скамье. Катюша была жирна, почти светилась от жира, и похлопывала себя по бокам потными, прилепляющимися к телу руками.

Тут надо сделать одну существенную оговорку: мужчины (и в некотором роде даже Катенька) были не просто шпана, а к тому же еще начитавшиеся сокровенной мудрости философы. Особенно это виделось по глазам: у Вити они напоминали глаза шаловливого беса, бредившего Божеством; у Саши же они были попросту не в меру интеллигентны. Вообще же своим видом в данный момент друзья напоминали каких-то зверофилософов. Представьте себе, например, Платона, одичавшего в далеких лесах.

— Катенька, а, Катенька, у вас было много выкидышей?! — вдруг спросил Витя с чувством сытого превосходства мужчины над женщиной.

— И не говори, Вить, не говори, — всплеснула руками Катя. — Сатана бы сбился, считая.

— А знаете ли вы, голубушка моя, — неожиданно посерьезнел Витя и даже поставил бутыль с водкой на пол, — что душа убитого ребенка не всегда сразу отстает от матери и очень часто — вместе со всеми своими оболочками — надолго присасывается к телу родительницы. На астральном плане. И я не удивлюсь, что если бы мы имели возможность лицезреть этот план, то увидели бы на вашем теле не один и не два таких присоска.

Катенька побледнела и уронила шайку под табурет. Сначала мысленно вспотела — «так или не так», и почему-то инстинктивно почувствовала «так», должна же куда-то деваться душа зародыша, и, естественно, что она — несмышленка этакая — не может сразу оторваться от матери-убийцы: любовь, как известно, слепа, да еще в таком возрасте. Ощутив это во всей полноте, Катенька завыла.

Но Саша сухо прервал ее:

— Что вы, собственно говоря, так кипятитесь, Катенька? Жалко полудитя?! Не верю. На всех и у Господа не хватит жалости. Кроме того, я полагаю, что в принципе зародыш должен быть счастлив, что не появился на Божий свет от вас. Другой раз ему повезет. Так что не верю. Скажите лучше, что вам неприятно оттого, что на вашем теле такие гнусные присоски.

— Неприятно, — робко кивнула головой Катенька.

— Их у нее, наверное, видимо-невидимо, — неадекватно вставил Витя, глотая слюну.

— Сколько бы ни было, — по-мужски оборвал Саша, подняв руки. — Ну подумайте, Катенька, — продолжал он, — что реально причиняют вам эти присоски?! Ведь вы в другом мире, и их, если так можно выразиться, вой не доносится до ваших ушей… Кстати, Витя, что говорят авторитеты про такие случаи… в смысле последствий для матери здесь?

— Да ерунда… Иногда чувствуется легкое недомогание…

— Ну так вот… Легкое недомогание! — Саша даже развел руками и привстал на месте. Тень от его голой фигуры поднялась на стене. — А потом, — ласково улыбнулся он, — присоска все равно отстанет… И надеюсь, в смысле следующего воплощения будет более удачлива… Недомогание! Да я бы на вашем месте согласился таскать на себе сотни две таких душ-присосок, чем породить, а потом кормить одного такого паразита. Я бы прыгал с такими присосками с вышки, как спортсмен, — загорелся вдруг Саша, соскочив со скамьи и бегая вокруг Катеньки в парной полутьме комнаты. — Да я бы сделался космонавтом! Оригиналом, в конце концов! Шостаковичем! А сколько нервов стоит воспитать этакого появившегося паразита?! Ведь в наших условиях — это черт знает что, сверхад, Беатриче навыворот! Себя, себя любить надо!