Юрий Мальцев – Вольная русская литература (страница 56)
Таким образом, и в этом романе Солженицына пружинами действия, столбами, на которых зиждется концепция романа, опять оказываются нравственные категории. Это вовсе не значит, что романы Солженицына нравоучительны и что сам он – моралист (в худшем, низком смысле этого слова). Просто он считает, что вне нравственности немыслимо рассматривать и описывать жизнь людей и общества, как немыслима жизнь людей без воздуха. «Серьезными, научными теперь признаются лишь те исследования обществ и государств, – пишет Солженицын, – где руководящие приемы экономический, статистический, демографический, идеологический, двумя разрядами ниже – географический, с подозрительностью – психологический, и уж совсем считается провинциально оценивать государственную жизнь этической шкалой. <…> Почему оценки и требования, так обязательные и столь применимые к отдельным людям, семьям, малым кружкам, личным отношениям – уж вовсе сразу отвергаются и запрещаются при переходе к тысячным и миллионным ассоциациям? <…> Не может человеческое общество быть освобождено от законов и требований, составляющих цель и смысл отдельных человеческих жизней. <…> какие чувства преимущественно побеждают в людях данного общества – те и окрашивают собой в данный момент всё общество, и становятся нравственной характеристикой уже всего общества. И если нечему доброму будет распространиться по обществу, то оно и самоуничтожится или оскотеет от торжества злых инстинктов, куда бы там ни показывала стрелка великих экономических законов»[210].
Нержин на своем пути страданий, испытаний и тяжких раздумий приходит к выводу: «Цели общества не должны быть материальны! <…> Форма собственности имеет значение десятое, и неизвестно какая лучше <…> (это, насмотревшись на социалистическую собственность) – прогрессом я признал бы не материальный избыток, а всеобщую готовность
Выход из того тупика, в который зашло советское общество, герои Солженицына, как и сам Солженицын, видят не в социально-экономических преобразованиях («Социально-экономическими преобразованиями, даже самыми мудрыми и угаданными, не перестроить царство всеобщей лжи в царство всеобщей правды: кубики не те»[212]) и не в революционном перевороте («Устранение привилегий – задача нравственная, а не политическая. <…> У нас их уже свинцом и огнем “запрещали”, но из-под руки они тут же поперли опять, лишь хозяев сменили. Привилегии устранимы только всеобщею перестройкой сознания, чтоб они для самих владетелей не манящими стали, а морально отвратительными»[213]), а в перевороте внутреннем, в «нравственной революции» («Поворот к развитию
Этот «перевес внутреннего над внешним» в самих произведениях Солженицына можно лучше увидеть, если сравнить их с другими книгами о лагерях, с рассказами Шаламова, например, или с романом Татаринцева. Там – страшная, документально регистрируемая действительность, испуг и уныние, усталость и безнадежное неверие в то, что этот ужас можно чем-то остановить, падение человеческое – чем-то нейтрализовать. Беспощадный реализм этих книг не оставляет никаких иллюзий, никаких надежд.
Реализм же Солженицына более напоминает «реализм» Средневековья. Л. Ржевский называет его «знаменательным реализмом»[215], а М. Окутюрье «эпическим реализмом» (в отличие от реализма «анекдотического»)[216]. Реализм, который старается идти дальше видимой оболочки вещей и угадывать их более глубокий смысл, старается не только описать мир, но и понять его. Это не значит, что Солженицын не способен рисовать сочные живые картины жизни: в его романах, в частности в «Круге первом», на котором мы остановились, есть изумительные страницы, на уровне величайших образцов «картинного» реализма: арест и «обработка» Иннокентия Володина на Лубянке, например, или свидание Нержина с женой в тюрьме.
После того как роман «В круге первом» стал широко ходить в самиздате и был опубликован за границей, советская печать начала атаку против Солженицына. Но тщетно мы будем искать в советских газетах и журналах критический анализ произведений Солженицына, аргументированные возражения или хотя бы ясное указание на то, что именно советская печать считает в них неприемлемым. То была организованная кампания клеветы и травли. Журналисты в своих статьях и партийные пропагандисты на собраниях говорили о том, что Солженицын – шизофреник и его надо посадить в сумасшедший дом; что он сидел в лагере не как политический заключенный, а как уголовный преступник; что он был в плену и сотрудничал с немцами; что он родился в богатой дворянской семье и испытывает врожденную, инстинктивную ненависть к советской власти, и тут же в прямом с этим противоречии – что он еврей и что его настоящая фамилия Солженицер и т. д. Но до полного абсурда эта пропаганда дошла, когда появился роман Солженицына «Август Четырнадцатого». В этом исключительном по силе патриотического чувства произведении, проникнутом огромной любовью к России (сравнимом в этом смысле разве лишь с «Войной и миром» Толстого), советская пресса нашла прославление германского оружия и обвинила автора в том, что он написал антипатриотическую книгу, направленную против русского народа.
«Август Четырнадцатого» – это лишь первая часть огромной многотомной эпопеи о русской революции, этой «главной теме нашей новейшей истории»[217]. Книга задумана Солженицыным уже очень давно, еще в 1936 году, и он понимает ее «как главный замысел своей жизни» (стр. 572). Поэтому всякое категорическое суждение об «Августе Четырнадцатого» пока что преждевременно, и многие недостатки этой книги (как, например, некоторый схематизм многих персонажей, пока что еще только намеченных, так сказать, «наметанных») объясняются именно тем, что это лишь начало большого труда, и автор здесь еще только набирает дыхание. Но уже эта первая часть вызвала огромнейший интерес русской публики.
В самиздате вышел целый сборник читательских отзывов – «Август Четырнадцатого читают на родине». Этот интерес объясняется очень сильным в сегодняшнем советском обществе стремлением узнать правду о недавней русской истории, правду, сокрытую в секретных архивах и библиотеках и подмененную фальсификациями советской пропаганды. Через узнавание и понимание недавней нашей истории люди надеются прийти к пониманию сегодняшних проблем. «В оцепенении стоим мы перед открывшимся нам кровавым кошмаром недавних десятилетий, – пишет один из читателей, – всё существо наше потрясено болью, стыдом, отчаянием, мы проклинаем этот страшный мир, мы отрекаемся от него, и заодно отрекаемся и от всей нашей истории, пришедшей к такому горькому результату. Но большинство из нас бессильно понять, что именно привело нас к нему, ибо основное условие такого понимания – историческая память и историческое чувство – у нас отсутствует, <…> нас приучили слепо доверять плоскому принципу “исторической неизбежности”, <…> тема исторического беспамятства вырастает в моем сознании до размера национальной катастрофы, в преддверии которой, несмотря на начавшееся пробуждение, всё еще стоит наша страна. Мы должны понять <…>, что обретение памяти для нас сейчас равносильно обретению исторического будущего. <…> Ни одна из проблем, стоящих сегодня перед очнувшейся русской мыслью, не может быть ни разрешена, ни даже правильно поставлена без учета нашего тяжкого исторического опыта»[218].
Солженицын как раз и ставит себе задачу – осветить прошлое России. Но задача эта двойственна и в двойственности этой противоречива, она означает: во-первых, восстановить факты, во-вторых, осмыслить взаимосвязь этих фактов, степень их важности, распутать клубок причин и следствий. Решить первую задачу в форме художественного произведения многим кажется невозможным. Восстановить давно ушедшее во всей зримой полноте не по силам, быть может, никакому гению. И исторический роман, возможно, – это всегда лишь проекция настоящего в прошлое (как отмечалось многими критиками, в «Войне и мире» Толстой изобразил современное ему общество, а не общество времен Наполеона и Александра Первого). Кроме того, восстановление фактов предполагает уже их отбор и их расстановку, то есть делает вторую задачу – анализ и осмысление – не итогом, а предпосылкой. Какое решение этих двух задач даст Солженицын, судить пока что преждевременно. Можно лишь отметить, что введение обзорных (документальных) глав и монтаж печатных материалов того времени представляют, пожалуй, удачный и верный ход. Художественному, картинному изображению должен помогать «киноэкран», но эффективность этого приема (по крайней мере, в этой первой части эпопеи), на наш взгляд, весьма спорна. Несомненной художественной удачей представляется образ генерала Самсонова, он вырисовывается здесь как трагическая, почти шекспировская фигура.
Что касается второй задачи – анализа и осмысления, то уже в этом первом «узле» эпопеи намечены некоторые основные концептуальные линии. Солженицын полемизирует как с историческим фатализмом Льва Толстого – после того как горсточка сплоченных фанатиков, захватив власть (в момент революции в России, стране со стопятидесятимиллионным населением, большевиков было всего несколько тысяч человек), радикальным образом изменила лицо России и, в конечном счете, всего мира, трудно уже согласиться с тем, что воля отдельных людей тонет в стихии истории, – так и с фатализмом марксистского исторического детерминизма.