Юрий Максимов – Предпоследнее дознание (страница 12)

– Вот, посмотрите список ее публикаций – это же слезы одни! Несколько первых статей – в солидных научных изданиях: «Вопросы источниковедения», «ХХ век» и так далее. Один раз ей удалось пробиться в научно-популярный «Голос времени». История была почти детективная. Популяризаторы после этого целый семинар устроили по ее разоблачению. Аркашка, кстати, проводил. С тех пор ей путь в научные издания был заказан. А она все пыталась пробиться к широкому читателю. И пробивалась, вот, поглядите: «Тайная жизнь», «Секреты и загадки», «Оракул» и прочая бульварная дрянь, где ее вымученный крик о правде совали между россказнями о похищенных инопланетянами идиотах или обнаружении Атлантиды в Бермудском треугольнике… Спрашиваете, почему мы ее не поддерживали? Отчего же. Я ей много раз говорил, когда еще было не поздно: «Оля, брось ты это, плетью обуха не перешибешь». Повлиять на стереотип можно лишь, если новая концепция будет поддержана сверху: то бишь переписываются учебники, идут новости по серьезным телеканалам, пишутся популярные книги, снимаются блокбастеры – вот тогда обыватель заметит и худо-бедно усвоит. Но кто на такое пойдет? Вы что, думаете, ложные стереотипы существуют только в отношении Второй мировой? Да их пруд пруди. А вы все это кушаете и не давитесь, уж простите за прямоту. Я Оле говорил: «Зачем ты губишь свою карьеру, ради кого? Им ведь все равно!». А она…

Профессор досадливо махнул рукой.

– «Я, мол, делаю не только ради нынешних, но и ради прошлых, ради тех, чья память, подвиг и жертва поруганы…» А им-то что? Мертвые сраму не имут. Кто о них помнит сейчас? Мало у кого семейная память уходит глубже чем на сто лет. А тут – больше двухсот! Вы вот, к примеру, знаете, что ваши предки делали во время той войны?

– Нет, – машинально ответил следователь.

– То-то и оно… А ведь что-то делали… Мне мой дед рассказывал, что когда его дед был ребенком, еще жили последние ветераны той войны. И саму ее тогда называли – знаете, как? Великая Отечественная… Н-да. Почему мы молчали… Вот, Оля не молчала – кричала об этом. И что? Хоть одного ученика или единомышленника она нашла?

– Думаю, что одного точно нашла, – медленно проговорил следователь, глядя перед собой. – Знаете что, Алексей Иванович? Подготовьте, пожалуйста, подборку научных статей наиболее признанных специалистов, которые хотя бы косвенно, хотя бы в частностях подтверждали то, о чем она говорила. Сделайте ради памяти своей ученицы.

Профессор Лапшин нахмурился, задумчиво погладил бороду и наконец кивнул:

– Сделаю.

– Спасибо. – Павел поднялся. – Большое спасибо.

На прощанье они обменялись крепким рукопожатием.

За окном шумел дождь, слева Инна, закусив губу, касалась кистью холста, а прямо напротив тускло блестела пузатая ваза.

– Ну Паш, опять улыбаешься! Я же просила…

– Извини-извини…

– Потерпи еще полчасика, пока я лицо закончу, а потом улыбайся на здоровье.

– Все, больше не буду.

– Полчасика… А что ты такой веселый-то?

– Да там… по работе. Очень удачно дело сложилось.

Глядя на вазу, Карев думал о том, как порою под правильным ракурсом может открыться удивительно гармоничное совпадение разнонаправленных векторов. В самоотверженном служении правде и заключался подвиг Феклиной – как раз то, что ему нужно было найти для отчета, который, как и прочие, будет опубликован в «Бюллетене ПД» – самом популярном издании. Правда достигнет, наконец, широкого круга читателей, причем в авторитетной и адекватной форме; дело жизни Ольги Федоровны будет завершено, а ее сын беспрепятственно получит наследство.

Можно сказать, провиденциальное совпадение. Осталось только как следует все описать, приложить подготовленную Лапшиным библиографию и подать начальству.

Вежливый стук, скрип двери.

– Викентий Петрович, вызывали?

– Да, Павлик, – ответил шеф, однако привычного «проходи, садись» не последовало, вместо этого начальник сам поднялся из-за массивного стола и сказал: – Пойдем-ка прогуляемся.

Викентий Петрович крайне редко покидал свой кабинет вместе с подчиненными – Павел испытал такое лишь однажды, когда шеф отвел его на засекреченный минусовой этаж. Недобрые предчувствия охватили Карева, пока он шел по коридору за упитанным коротышкой-начальником.

Они остановились у лифта, подождали, втиснулись в кабинку, поехали вниз. На первом этаже двери не раскрылись. Викентий Петрович нащупал на запястье браслет, надавил, и кабинка продолжила спуск. Предчувствия не обманули.

Минусовой этаж.

Как и в прошлый раз, тут было пусто и тихо. А еще, кажется, пахло пылью. В коридоре гулко раздавались их шаги. Теперь шеф остановился у другой двери, начал набирать код. Пару секунд спустя дверь плавно отъехала, открывая взгляду комнату с высокими стеллажами.

– Заходи, – позвал начальник, ступая внутрь.

Едва Павел вошел, дверь бесшумно закрылась за ним.

– Видишь ли, Павлик, с отчетом твоим проблемка нарисовалась, – Викентий Петрович внимательно разглядывал корешки папок, теснившихся на полках стеллажей. – Как ты помнишь, задача нашей службы – искать и показывать то лучшее, что реально есть в современниках. Но при этом – не залезая на чужое поле, понимаешь? То есть устраивать всякие революции в науке или общественных представлениях не надо. О, вот и оно!

Начальник вытащил одну из папок и показал Кареву серую обложку:

– Девятнадцать лет назад я был простым следователем, как и ты. Мне попалось дело одного обрусевшего китайца – Григория Шу. Он всю жизнь бережно хранил дневник своего прадеда, который в XXI веке воевал в составе китайского контингента на индо-пакистанской границе. Дневник с довольно непривычной стороны показывал тот конфликт. Мне это показалось интересным и ярким фактом. Однако старик Егоров, возглавлявший тогда наш отдел, объяснил, что такое не пройдет, поскольку не соответствует официальной концепции истории. Понимаешь, эти стереотипы всякие, они ведь не с потолка берутся. Дневник моего китайца обелял интервенцию коммунистической державы. Материалы твоей училки воспевают далекое коммунистическое прошлое нашей страны. А это, скажу тебе прямо, совсем не то, что требуется нашему демократическому обществу в условиях идеологического противостояния с Азиатским блоком. Так что, мой тебе совет – поищи у нее в биографии что-нибудь менее политизированное. Ну, там, тонущего котенка спасла или из хулигана-двоечника достойного человека воспитала… – Начальник вздохнул и продолжил: – Ты, конечно, можешь на мой совет наплевать и послать отчет в том виде, в котором подал его мне сегодня утром. Собственно, я девятнадцать лет назад тоже так поступил. Только знай, что опубликован он никогда не будет. Его распечатают и поставят сюда.

Викентий Петрович втиснул папку с делом Шу обратно на полку и повернулся к следователю.

– Спорить со мной не надо. Я знаю, что ты прав. Ты хорошо поработал. Но, увы, далеко не все в нашей власти. Есть вещи, которые подчиняются нам, а есть вещи, которым подчиняемся мы. Этого не изменить. Видишь, не одни мы с тобой пытались, – начальник показал на ряды папок у себя за спиной.

Карев ничего не ответил. Возвращался он в крайне подавленном состоянии духа.

Только в лифте, несущемся вверх, решился заговорить:

– Викентий Петрович, можно вопрос?

– Конечно.

– Правильно ли я понимаю, что теперь на месте Егорова – вы?

– Да.

– И что именно вы решаете, отправить отчет в «Бюллетень» или в ту комнату?

– Не только я. Отчет будет смотреть комиссия. А после нее – выпускающий отдел. Впрочем… в последнее время место цензора у них вакантно… Но это ничего не значит. Да, если я пропущу, пройти в печать это может, а что тогда? На оплошность обратят внимание люди из компетентных органов. А там уж – последствия непредсказуемые, но вряд ли положительные. Ты хочешь, чтобы я рисковал своими коллегами ради прихоти старой учительницы истории?

– Нет. Я просто спросил. – Двери раскрылись, двое мужчин вышли из лифта. – Викентий Петрович… нельзя ли мне сегодня уйти пораньше? Я хотел бы все обдумать.

– Да, конечно.

Павел брел под дождем, наступая в лужи. Холодные капли били в лицо, стекали с мокрых волос за шиворот. Деревья с поредевшими кронами роняли на асфальт последние листья, добавляя все новые фрагменты к желто-красной мозаике под ногами.

Наверное, точно так же листья падали и в ноябре 1941-го, когда враг мчался по Родине, сея смерть, боль и разруху, с каждым днем подбираясь к столице. И, должно быть, так же они падали в ноябре 1944-го, когда враг был отброшен за границу и все сильнее ощущалось дыхание победы…

Дело жизни Феклиной останется незавершенным. Не вписывается в спущенные сверху ориентиры. И все же Павлу думалось, что читатели «Бюллетеня» станут чуть обделеннее, когда получат выпуск, в котором могла быть, но не оказалась правда об их предках и великой войне.

А еще откуда-то родилось предчувствие, что не получится у Инны его портрет. По возвращении домой Карев увидит очищенный от краски холст и печальное лицо жены. Не вышло. Хотя она старалась. Как и он с этим делом.

Да, не вышло. Хотя могло бы.

Викентий Петрович одиноко сидел в кабинете, сжимая в руке холодный металлический шарик инфокона.

Хороший парень Павлик. Идеалист. И это, в общем, правильно. Но иногда чревато казусами. Этическими. Вот Кван бы на его месте спокойно переписал отчет. А Халл, пожалуй, на это место бы и не угодил – соображает сам, что к чему. Потому-то никого из них Викентий Петрович на минусовой и не водил. А идеалиста Карева пришлось. Ему иначе не объяснишь. Хотя все равно завтра подаст отчет в том же виде. Переложив тем самым бремя выбора на совесть начальника.