Юрий Лубченков – Военные приключения. Выпуск 6 (страница 47)

— Кому он должен был деньги?

— Никому, — быстро ответил Артамонов.

«Врет, — отметил Субботин. — Иначе сказал бы — не знаю».

— Артамонов, я думаю, мне не составит труда уличить вас во лжи.

— Должен, — вздохнул солдат. — В городе деньги кому-то то ли в шашки, то ли в карты проиграл.

— Значит, вы стояли ночью на посту и стойко несли службу? — перешел следователь к следующему вопросу.

— Да.

— И Казьмина не видели?

— Нет, — поморщился Артамонов.

— А если подумать?

Солдат долго и сосредоточенно молчал, наконец посмотрел прямо в глаза следователю:

— Ну вот вы. Чтобы вы на моем месте делали, если б вам нужно было донести на друга.

— Трудно сказать, — пожал Субботин плечами. — У меня таких друзей не было.

— А у меня есть! — с досадой воскликнул Артамонов. — И он мой настоящий друг.

— Вряд ли вы ему поможете молчанием. Я не утверждаю, что он виновен. Чтобы разобраться, нужны факты. Полная картина. Тогда легче будет установить истину. Может, то, что вы мне скажете, на самом деле сыграет в его пользу. Иногда кажется, что факт уличает человека, но в сопоставлении с другими выясняется, что полностью оправдывает.

— Да я всего ничего и видел. Стоял в два часа ночи на посту, вижу — идет Серега. Я его хотел окликнуть, но передумал. Он к магазину пошел, завернул за угол, и больше я его не видел, — угрюмо изложил события позапрошлой ночи Артамонов. — Жалко Серегу. Он парень не злой. Просто сам не знает, что делает. Несет его черт вперед, и тогда запирай ворота.

Закончив с Артамоновым и отпустив его, Субботин поглядел на часы. Четыре. Допросы и организационные вопросы занимают много времени. Не успел оглянуться, а день прошел. В целом следователь был доволен. Начав с нуля, он теперь обладал более менее четким построением из фактов. Так бывает всегда, слово за слово, улика за уликой, эпизод за эпизодом — и вот ты уже с головой погружаешься в чужую, незнакомую жизнь, о которой еще недавно ничего не знал. Следователь, как и актер или писатель, за одну свою жизнь проживает множество жизней и судеб.

Субботин вынул листок, на котором с утра записывал версии. Напротив слов «наряд врет» поставил плюс. Вызвал вновь сержанта с добрыми глазами, который так искренне убеждал, что мимо него муха не пролетела. Припертый к стене фактами, сержант начал жаловаться на жизнь и на Утабаева, которого как ни учи, все равно проспит. Вот и в ту ночь поставили его к тумбочке дневального, а он тут же отключился. Наряд в результате чуть не пропустил подъем. Хорошо еще, сержант вовремя проснулся, а то уже сидели бы все на гауптвахте.

«Вот стервецы, — подумал Субботин. — На всю ночь комнату для хранения оружия, да и казарму без присмотра оставили». По идее есть статья в уголовном кодексе о нарушении правил несения внутренней службы. Но в ней командиру дано право ограничиться дисциплинарным взысканием, что, скорее всего, и будет сделано в данном случае.

Утабаев был страшно напуган и лепетал что-то вроде: «По-русски совсем не понимай». Тут все ясно. Казьмин ночью беспрепятственно мог не только уходить из казармы, но еще при желании вытащить и все имущество роты.

Теперь у Субботина хватало данных для более серьезного разговора с Казьминым. Возможно, тот опять ничего не скажет, но это нестрашно. Преступление он совершил же один. Был у него помощник, притом, теперь ясно, что мальчишка, школьник. Позвонил Быков дежурному по части и передал — эксперты дали предварительное заключение, что волокно, обнаруженное на проволоке сетки, — от школьной формы.

Доставили Казьмина уже с гауптвахты. За то недолгое время, прошедшее после первой с ним встречи, его внешний вид претерпел серьезные изменения. Беднягу уже успели обрить наголо, так что выглядел он жалко и растерянно.

— Вы, пожалуйста, подождите в коридоре, — сказал Субботин двухметровому солдату-конвоиру с автоматом за спиной. Тот вышел.

Казьмин мрачно глядел на Субботина. Видно было, что он хочет ринуться в бой, начал доказывать свою правоту, а значит, неправоту других. Но следователь молчал, изучающе рассматривая допрашиваемого. Был бы Казьмин простой парень, влетевший по дури в неприятную историю, поговорили бы по душам, объяснил бы ему Субботин все начистоту и о перспективах дела, и о том, что не выкрутится, и о том, что признание не только в книгах и кино смягчает ответственность. Но этому человеку везде чудятся подвохи и обманы. О психологическом контакте тут говорить трудно. Значит, нужно работать в жестком стиле.

Вдоволь насмотревшись на Казьмина, Субботин достал из своего портфеля кусок стекла, баночку из-под гуталина. Казьмин завороженно глядел на эти предметы. С равнодушным выражением на лице следователь вытащил маленький резиновый валик, открыл баночку из-под гуталина, где была черная типографская краска, капнул ее на стекло и начал долго и нудно раскатывать.

В глазах Казьмина появилось неприкрытое беспокойство. Он не понимал, что происходит, и неизвестность действовала на него удручающе.

Закончив раскатывать краску по стеклу, от чего поверхность стала черной, Субботин без всяких эмоций негромко произнес:

— Руки.

— Что — руки? — не понял Казьмин.

— Руки на стол.

По детективам Казьмин знал, что эти слова не сулят ничего хорошего, и положил грязные, в мазуте, руки на полированную крышку стола.

Субботин встал, взял его за указательный палец, прижал к стеклу, нанеся тем самым слой краски на кожу, а затем откатал на лежащий на столе бланк для дактилоотпечатков. Техника, конечно, примитивная — стекло, валик, но другой нет.

Через несколько минут процедура была закончена, на бланке появились черные отпечатки десяти пальцев, также ладоней. Теперь экспертиза установит, касался ли Кузьмин форточки.

— А для чего это? — спросил обескураженно солдат.

— Для экспертизы, — не вдаваясь в подробности, коротко пояснил следователь.

Казьмин вытащил из кармана носовой платок и начал стирать в пальцев краску.

— Не трудитесь. Это очень хорошая краска. Тут без мыла и пемзы не обойтись.

Казьмин спрятал испачканный платок в карман.

— Итак, вернемся к нашим баранам. Еще раз скажите-ка мне, где вы были вчера вечером?

— Спал в казарме.

— Крепко спали?

— Я всегда крепко сплю.

— И ночью на улицу не выходили?

— У нас наряд у выхода стоит. Через них не пройдешь. Да вы их спросите.

— Уже спросили. Спал наряд.

— Я спал в казарме, — твердо повторил Казьмин.

— А вы, случайно, не лунатик? — поинтересовался Субботин.

— Случайно не лунатик.

— Это плохо.

— Почему?

— Вы говорите, что спали, а во сне ходят только лунатики. Значит, вы врете, поскольку ночью вас у магазина видел Артамонов. Можете с протоколом ознакомиться.

Казьмина будто поленом по голове стукнули. Он даже пригнулся.

— Да, да, видел. Около двух ночи.

— Не может быть!

— Еще как может. Теперь скажите, кому вы деньги проиграли?

Казьмин сглотнул. Возражать сил не было. В его глазах появилась какая-то обреченность. Субботину стало его жалко. Всегда в самый неподходящий момент, когда нужно было додавливать «клиента», делать последний шаг, появлялась эта самая жалость. Сочувствие. По характеру Субботин — человек очень мягкий. Никогда в нем не было каменной твердости, позволяющей карать, выносить приговоры. Поэтому он никогда не смог бы стать судьей. Это сострадание мешало бы объективности.

— Что вы от меня хотите? — наконец спросил Казьмин.

— Правды, — устало вздохнул Субботин. — Ничего больше я не хочу.

— Не брал я ваш магазин! Не брал!

Субботин ничего не сказал.

— Хорошо, — взял себя в руки Казьмин. — Можете меня посадить. Ваше право. Но не за магазин. Ночью я гулять выходил. У Клавки был.

— Что?

— У Клавки. Ночью я как раз к ней пробирался. Сразу не сказал, потому что боялся — за самоволку посадите. У меня одна уже недавно была. Теперь как раз на статью нагулял.

— Мало убедительно.

— А вы у нее спросите. У подруг по общежитию…