Юрий Лубченков – Военные приключения. Выпуск 6 (страница 31)

Иван вздохнул, перевалился на другой бок, поскольку совсем застыл на голом камне. Но мысли прогонять не стал: на стреме глаза сторожа, да уши — они бы не заленились, — а мысли что, мысли сами по себе.

Утренней побудкой загудели в небе немецкие самолеты. На большой высоте шли девять «юнкерсов», шли без сопровождения истребителей, уверенные, что немногие, оставшиеся в Севастополе самолеты, не помешают бомбить.

Мгла понемногу рассеивалась, отодвигались дали. Дождь перестал, небо светлело, а на востоке, над горами, изломавшими горизонт, разливались багряные отблески. Это могло предвещать все, что угодно, — и погожий день, и новое ухудшение погоды. Флотские вон говорят: «Если ясно поутру, моряку не по нутру». Да и сам он видывал зоревые восходы под занавесом туч перед хмарным днем с дождем и снегом. Видывал и другое, но теперь хотелось верить — к непогоде это, потому что непогода для разведчика — истинная благодать…

В долине, метрах в восьмистах, наметилось какое-то движение, и Иван напрягся весь, вглядываясь. На опушке показался человек, зачем-то несколько раз махнул обеими руками. Издали донесся тонкий крик, похожий на писк мыши. Еще через минуту на поляну начали выбегать люди. Немцы? Румыны? Вопроса не было — враги, и все тут. Один за другим они появлялись на поляне, зачем-то бежали к другому ее концу и поворачивали обратно. И было их уже человек двадцать, все бегавшие друг за другом.

Иван сбросил вниз, в кусты, камень — условный сигнал командиру. Через минуту лейтенант Симаков был рядом.

— Бегают чего-то, не пойму.

— Физзарядкой занимаются, — раздраженно буркнул Симаков. И встрепенулся, приподнялся даже: — Физзарядкой?!.

Внезапный интерес командира был понятен Ивану: физзарядка возможна лишь в условиях постоянного дислоцирования. А это значит…

— Что-то охраняют, — сказал Симаков. — Иди отдыхай, я понаблюдаю.

Уснул Иван сразу и увидел сон. Будто плывет он по морю один-одинешенек. Ноги сводит от холода, и он усиленно молотит ими, чтобы не схватила судорога. Никого вокруг, он один в волнах, он и тоска собачья. Оказывается, не одно и то же — на людях погибать или так вот, в одиночку. Не в тщеславии дело, — какое уж тщеславие на краю? — а в сознании, что понапрасну смерть. Все думалось: если уж помирать, то не как-нибудь, а чтобы враг охнул. Да вот не получается…

Он и проснулся, сам ее зная от чего, — то ли от тоски, то ли от холода, ломавшего ноги. Пошевелил ступнями, чтобы разогнать кровь, и опять хотел уснуть, но тут сверху прошелестел камень, за ним другой, что означало общую побудку. Вскочил, подергался всем телом, стряхивая озноб. И Гладышев с Мостовым разом поднялись.

Еще два камня, один за другим, скатились сверху, что означало: какого черта копаетесь?! Относилось это прежде всего к Гладышеву, как второму командиру, и Козлов с Мостовым только недовольно поглядели вверх, куда, карабкаясь от куста к кусту, тотчас устремился младший лейтенант. Вершины деревьев качались под сильным ветром, над ними низко неслись лохматые тучи.

Выждав чуток, Козлов направился следом за Гладышевым. Сверху оглянулся: Мостовой стоял на месте, выдерживая дистанцию.

Командиров Иван увидел на полпути к тому НП, на котором он встречал рассвет. По лицам понял: что-то серьезное. И еще прежде, чем узнал причину беспокойства, услышал отдаленный лай. Хуже ничего не могло быть. От человека можно затаиться: в двух шагах пройдет, не заметит. Собака учует. Уходить? Но похоже, уже поздно и уходить: лай где-то близко.

Скоро в редколесье они увидели собаку — здоровенную, длинноногую, породистую. Увидели и человека, к счастью, одного-единственного. Это был немец, похоже даже, что офицер, поскольку в фуражке. На груди у него поверх плащ-палатки висел автомат, а в руках была какая-то странно маленькая и тоненькая винтовка.

— Это же охотничье ружье! — догадался Симаков. И выругался: — Охотник, мать его!..

Некоторое время все молчали, пораженные невиданным: на войне, в прифронтовой полосе, человек спокойненько отправляется на охоту с ружьем и собакой.

Первым опомнился Гладышев.

— Стрельба на охоте — обычное дело, лай собаки — тоже…

— Ежели из ружья, — сразу понял его Симаков. — Значит, надо не дать охотнику выпустить очередь из автомата.

— Точно, — обрадовался Иван. — Из ружья пускай палит, а автомат всполошит этих физкультурников…

Все посмотрели на него с укоризной: разведчикам ли разжевывать очевидное?

— Значит, так, — сказал Симаков. И повернулся к сидевшему поодаль Мостовому. — Снимай телогрейку…

Не раз Иван ходил с лейтенантом Симаковым и про себя называл его «гением разведки». Но чтобы так рассчитать!.. Все вышло по его. Собака, учуяв на тропе Сашкину телогрейку, залилась лаем. Охотник, обрадованный близостью добычи, заспешил и не заметил тросика, натянутого поперек тропы, зацепился и грохнулся.

Подняться ему помогали уже разведчики. Собака, кинувшаяся было к хозяину, теперь лежала в кустах с разбитым черепом. Сашка Мостовой мог и лошадь уложить прикладом, не то что собаку.

Пленный оказался фельдфебелем. Он сидел связанный, прислоненный спиной к дереву и вроде бы совсем не испуганно, а с любопытством оглядывал разведчиков, Гладышев спросил его что-то по-немецки, и тот долго и сердито отвечал, и по мере того как он говорил, лицо у Гладышева вытягивалось, становилось по-мальчишески растерянным.

— Чего? — не выдержал Симаков.

— Ну, типчик, — засмеялся Гладышев. — Господа, говорит, вы зря, говорит, со мной так обращаетесь. Я, говорит, все расскажу.

— Ну!..

— Говорит, что нестроевик и никогда не стрелял в людей. Фельдшер он тут, медик, в общем. Служит в роте охраны. Дома у него жена и две дочки, симпатичные, говорит, школьницы…

— На кой черт его биография. Где он тут служит?

Гладышев снова спросил, и снова пленный долго и обстоятельно отвечал.

— Склад тут у них, — понизив голос, сказал Гладышев. — Проволока в два ряда. Недавно сделали. По ночам боеприпасы возят, накапливают… Может, задержимся, а, командир? Все равно, какой склад.

— Не все равно. Приказ есть приказ. А это возьмем на заметку, пускай пока повозят.

И замолчал. И все молчали, думая об одном и том же. Все понимали: надо уходить. «Охотника» хватятся, начнут искать. Но не с ним же уходить. И оставить нельзя — ни живым, ни мертвым. Встанут на след, загоняют по горам. Ладно бы, не впервой уходить от преследователей. Но уходить-то надо не куда-нибудь, а в указанный квадрат. И быть там к следующему утру. Разведчик умеет красться лисой и петлять зайцем. Но сейчас они долго петлять не могли.

— Вот какой обрыв, — сообразил Иван. — Сорвался, и все тут.

У командира загорелись глаза.

— Молодец, давай!

— Я?!

Вырвалось это у него невольно, и он сам удивился своему испугу. Сколько бывало всякого. В бою убивал — так само собой. А то, как за «языком» ходили, врывались в землянки, ножами пластали спящих. Как иначе? Не скажешь: господа, мол, мы возьмем только одного из вас и уйдем… А тут нашло. Потому, может, что пленный смотрел без испуга и сам готов был помочь? Или потому, что был он медиком, почти гражданским человеком?

— Давай я, — зло сказал Мостовой. — Они моих на жалели.

Он подошел к пленному, и тот отшатнулся, забалабонил просительно.

— Догоняй, будешь замыкающим, — сказал командир и, не оглядываясь, пошел в заросли дубняка, густевшие по склону.

Через несколько минут сзади послышался короткий вскрик. Ветер шумел над лесом, и вскрик этот вполне можно было принять за скрип сросшихся деревьев или стон птицы, жалующейся на непогоду.

Иван шел следом за командиром так же неслышно, стараясь не наступать на ветки, не маячить в прогалинах. Но мысли — мыслям не прикажешь, — словно оправдываясь, все крутились вокруг глупого «охотника». Все думалось, как бы действовал он сам на месте Мостового. Сначала бы оглушил и лишь затем столкнул о обрыва. Сбросил бы и собаку, и ружье. Пускай думают, что сам разбился. Не поверят? Сначала-то поверят. А потом? Потом они будут уже далеко.

— Извините, товарищ политрук, я вашу рыбу-то махнул.

— Как это «махнул»?

— Ну, врезал.

— Что значит «врезал»?

— Съел, в общем.

— Один?

— Один. — Рогов замялся, покосился на шофера, и Преловский понял: вдвоем старались.

— Ну вы и жрать!

— Какое будет приказание?

— Какое приказание?

— Ну, что, в общем?

— Что «что»?

— Так ведь рыбу-то съел.

— Ну и на здоровье…

Рыба была и в самом деле большая — килограмма на четыре. Жирная, хорошо прокопченная. Рыбу эту — без головы, не понять какая, — Преловский выменял вчера у знакомого капитан-лейтенанта из морского штаба за бутылку водки, рассчитывая устроить в отделении небольшой праздник. Но сегодня чего-то расчувствовался и угостил Шарановича. Тот тоже, видать, расчувствовавшись, повел с ним такой разговор, от которого до сих пор было тошно на душе. Тогда Преловский ушел, выругав Шарановича и запретив вести с ним такие разговоры, А когда уходил, увидел прикомандированного разведчика и спросил, ел ли он сегодня. Тот ответил, что еще ничего не ел, и тогда Преловский сказал ему про рыбу. И вот…

А разговор с Шарановичем вышел препакостнейший, Преловский рассказал ему о путеводителе, отобранном у пленного, в котором Крым объявлялся исконно германской землей. Шаранович слушал, хитро улыбаясь, а потом вдруг выдал: на Крым, да, особые права имеют евреи. И всерьез начал обосновывать: Крым еще до захвата его Византией был провинцией Хазарского каганата. После разгрома каганата Святославом в десятом веке хазарские иудеи продолжали жить в Крыму, и в Италии, например, вплоть до XVI века, Крым называли Хазарией…