<15>, 1–3 – Друг Марса, Вакха и Венеры / Тут Л<унин> дерзко предлагал / Свои решительные меры… – Марс (рим.) – бог войны, Вакх (др. – греч.) – бог вина, Венера – см. с. 197. Такая характеристика Лунина основывается на его славе как одного из первых гвардейских кутил. Лунин Михаил Сергеевич (1787–1845) – участник всех тайных обществ декабристов. П говорил сестре Лунина, что последний – «человек поистине замечательный» (Звезда. 1940. № 8–9. С. 261–266). П познакомился с Луниным, видимо, после окончания Лицея и, как можно полагать, близко сошелся с ним. По крайней мере, когда Лунин уезжал из Петербурга, П взял на память у него прядь волос. Решительные меры – речь, видимо, идет о проекте цареубийства, выдвинутом Луниным в 1816 г. Проект этот обсуждался, конечно, в отсутствие П. Однако он, бесспорно, что-то об этом слыхал, вращаясь в том же кругу, а также, возможно, и на юге, куда в 1820 г. приезжали Н. М. Муравьев и М. С. Лунин и встречались с людьми, входившими в круг пушкинских знакомых. О Лунине см.: Окунь С. Б. Декабрист М. С. Лунин. Л., 1962; Эйдельман Н. Лунин. М., 1970.
5 – Читал сво<и> Ноэли Пу<шкин>… – До нас дошел лишь один ноэль П – «Сказки» («Ура! В Россию скачет…» – II, 69), однако, видимо, их существовало несколько.
6–8 – Мела<нхолический> Як<ушкин> … Цареубийственный кинжал… – Якушкин Иван Дмитриевич (1793–1857) – член Союза Спасения, Союза Благоденствия и Северного общества, осужден по I разряду на 20 лет каторги. Познакомился с П у Чаадаева в январе 1820 г. и после встречался с ним на юге. Цареубийственный кинжал… – Предложение Якушкина убить Александра I П слышать не мог: это был эпизод «московского заговора» 1817 г. – времени пребывания гвардии в Москве и обсуждения на квартире у А. Н. Муравьева известий о планах Александра I отторгнуть от России и передать Польше ряд западных провинций. П знал о предложении Якушкина из официального донесения, однако, учитывая, сколь живо его волновала тема цареубийства, можно полагать, что определенные слухи о проекте Якушкина доходили до него и раньше. Проект не был глубоко законспирирован: Николай I был убежден, что Александр I узнал о нем в том же 1818 г.
9–14 – Одну Росси<ю> в мире видя… Освободителей крест<ьян> – Тургенев Николай Иванович (1789–1871) – декабрист, член ордена Русских Рыцарей, Союза Благоденствия и Северного общества. В период пребывания в Петербурге (июль 1817– май 1820) П часто встречался с братьями Александром и Николаем Тургеневыми и испытывал сильное воздействие со стороны последнего. В квартире Тургеневых написана часть оды «Вольность», влияние Н. И. Тургенева ощущается в «Деревне». Идея освобождения крестьян была основной мыслью всей деятельности Н. И. Тургенева. П с основанием подчеркнул эту сторону его воззрений, так же как и экзальтированный патриотизм Тургенева. Эпитет «хромой» связан с тем, что Н. И. Тургенев в результате перенесенной в детстве болезни прихрамывал на левую ногу.
<16>, 3–6 – Блестит над Каменкой тенистой… – Днепром подмытые равнины… – Каменка – поместье В. Л. Давыдова на берегу Днепра – место встречи южных декабристов. Во время кишиневской ссылки П бывал в Каменке. Тульчин – небольшой городок в Подольской губернии, место дислокации главной квартиры 2-й армии, которой командовал П. Х. Витгенштейн (1768–1842). В Тульчине была расположена Тульчинская управа Южного общества.
9 – Там П<естель> – для тир<анов>… – Пестель Павел Иванович (1793–1826) – один из вождей декабристского движения, руководитель Южного общества. П встретился с Пестелем в Кишиневе. Встреча эта произвела на него сильное впечатление. В кишиневском дневнике он записал: «9 апреля <1821>, утро провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова. Mon coer est matérialiste, говорит он, mais ma raison s’y refuse (сердцем я материалист, но мой разум этому противится. – Ю. Л.). Мы с ним имели разговор метафизической, политической, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…» (XII, 303).
11 – Холоднокровный генерал… – По основательному предположению Б. В. Томашевского (см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1957. Т. 5. С. 608), С. Г. Волконский, а не А. П. Юшневский, как это обычно считают. Юшневский не был генералом – он был интендантским чиновником, занимавшим генеральскую должность (генерал-интендант 2-й армии). Он был штатский чиновник 4-го (т. е. генеральского) класса (см.: Восстание декабристов. М., 1953. Т. 10. С. 38–40). Юшневский не принимал участия в боях, и прозвище «холоднокровный» к нему мало подходит. Волконский Сергей Григорьевич (1788–1865) – один из руководителей Южного общества, генерал-майор, командир бригады. Осужден по 1-му разряду на 20 лет каторги. П встречался с Волконским в Кишиневе и Одессе. Имеются сведения, что Волконский получил поручение принять П в Общество, но не выполнил его (Лит. наследство. 1952. Т. 58. С. 162–166). Волконский был боевой генерал, и прозвание «холоднокровный» (видимо, известное в дружеском кругу) ему прекрасно подходило.
12 – И Муравь<ев> его скло<няя>… – Муравьев – Муравьев-Апостол Сергей Иванович (1796–1826) – участник всех декабристских тайных обществ, организатор восстания Черниговского полка, казнен. П был знаком с Муравьевым-Апостолом еще в Петербурге, но, видимо, встречался и на юге.
<17>, 2 – Между Лафитом и Клико… – То есть во время обеда или ужина. Лафит – сухое вино, которым начинают обед, Клико – шампанское, которым заключают его. Серьезность разговора определяется не только содержанием, но также временем и местом его проведения. «Мазурочная болтовня» или горячие речи за дружеским обедом гораздо меньше обязывают и в меньшей мере выявляют серьезные намерения, чем те же речи в другой обстановке.
Сохранившиеся отрывки строф десятой главы рисуют широкую историческую панораму, охватывающую узловые моменты русской и европейской жизни первой четверти XIX в. Вяземский был прав, определив жанр этой части главы словом «хроника». Однако необходимо напомнить, что в сохранившейся части главы Онегин не упоминается вообще, и, следовательно, у нас нет никаких твердых оснований для гипотез о том, каким образом судьба центрального героя должна была соотноситься с этой широкой исторической картиной.
Утверждение, что в конце романа Онегин пережил нравственное возрождение, которое приведет его к участию в декабристском движении (см.: Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 250–252; Бонди С. М. Работа Пушкина над «Евгением Онегиным» и изменения в плане романа // Пушкин А. С. Евгений Онегин. М., 1964. С. 256), представляется спорным. П определил состояние Онегина в Одессе словами: «очень охлажденный» (VI, 505), что мало подходит для характеристики героя, якобы пережившего нравственное перерождение, особенно если учесть, что пламенным энтузиазмом Онегин не отличался и прежде.
Логически (для иных обоснований мы не располагаем данными) отношение «славной хроники» (Вяземский), включающей картину декабризма, и судьбы Онегина могло складываться тремя способами: 1) Онегин мог стать участником движения декабристов; 2) он мог сделаться свидетелем и наблюдателем его; 3) картина исторических событий могла вообще не влиять непосредственно на судьбу героя, а иметь более сложную художественную мотивировку – объяснять его характер всей суммой исторических условий. Приведем две весьма отличные одна от другой параллели. 1) В одну из начальных глав романа А. Мюссе «Исповедь сына века» автор ввел исключительно широко и напряженно написанную картину истории Франции и Европы между Революцией и Реставрацией. Однако сюжетно эта мастерская панорама никак не пересекается с судьбой героя повести Октава – из нее вытекают характеры и атмосфера романа Мюссе. 2) Работая над «Русланом и Людмилой», П еще не обладал той мерой проникновения в подлинный мир русского фольклора, которая стала доступна ему после пребывания в Михайловском. Однако, готовя новое издание, поэт не стал переделывать свою раннюю поэму – он ввел в нее синтезирующий фольклорные мотивы отрывок «У лукоморья дуб зеленый…», и это по-новому осветило текст, не меняя его. Начало 1830-х гг. было временем напряженных поисков П историзма, напоминавших более ранние поиски народности. Введение в текст романа синтезирующей исторической картины могло так же озарить уже готовые главы, как и дополнение «Руслана и Людмилы» изменило звучание поэмы.
Какой из этих трех путей был бы избран автором, мы не знаем. Бесспорно лишь то, что все эти возможности были П отвергнуты (пусть даже и вынужденно) и роман получил новое художественное решение, игнорировать которое мы не имеем права.
Если не говорить о работе по текстологическому анализу десятой главы ЕО (итоги ее подведены Томашевским – см.: Томашевский. Кн. II. С. 395–401), то исследовательские усилия при изучении этого текста были направлены: 1) на сюжетное пополнение пушкинского романа за счет догадок о декабристском будущем Онегина; 2) на извлечение из текста тех или иных изолированных высказываний для иллюстрации политических воззрений П.
Первое направление нам кажется неплодотворным. Второе – значительно более обосновано, поскольку невозможно при характеристике воззрений П обойти эти сильные и порой уникальные в его творчестве высказывания. Однако хотелось бы указать на известную опасность этого пути. Текст ЕО представляет собой сложное целое, в котором смыслы образуются не столько теми или иными высказываниями, сколько соотнесенностью этих высказываний, стилевой игрой, пересечениями патетики, лирики и иронии. В этих условиях извлечение вырванных цитат, да еще из дефектного текста – путь опасный и неоднократно уже приводивший к комментаторским ошибкам.
