Строфа XVII (получившая дополнительно номера двух пропущенных строф) построена на обнаженном стилистическом контрасте между цепью литературных штампов «от лица» Ленского («он мыслит…» – 5) и прозаическим авторским («все это значило» – 13).
XX, 4 – При свечке, Шиллера открыл… – Увлечение творчеством Шиллера особенно ярко проявилось в начале XIX в. (см.: Harder Н.-В. Schiller in Rußland… Berlin; Zürich, 1969) и в среде молодых романтиков в начале 1830-х гг. В момент работы П над шестой главой влияние Шиллера более всего ощущалось в кругах романтиков школы Жуковского. Резкий выпад Кюхельбекера против Шиллера в многократно упоминавшейся статье Тынянова свидетельствует, что сопоставление Ленского с Кюхельбекером должно проводиться с большой осторожностью.
14 – Как Дельвиг пьяный на пиру. – Дельвиг Антон Антонович (1798–1831) – лицейский друг П, который до самой своей кончины оставался ближайшим к нему литератором и человеком. Спокойный и уравновешенный, Дельвиг на дружеских пирушках выступал с поэтическими импровизациями. Однако такой Дельвиг был известен лишь очень тесному кружку ближайших к нему друзей-литераторов. Даже Вяземский, редко бывавший в Петербурге и мало с Дельвигом общавшийся, несмотря на близость в литературной расстановке сил, запомнил совсем другого Дельвига: «…был он мало разговорчив: речь его никогда не пенилась и не искрилась вместе с шампанским вином, которое у всех нас развязывало язык» (Вяземский‑2. С. 255). Таким образом, этот стих был дважды закодирован: поскольку вместо имени Дельвига в прижизненных изданиях напечатано было «Д.», только определенный круг читателей, имевший не только печатный текст, но и внутрикружковую информацию, мог знать, о ком идет речь; но и для этих, осведомленных читателей стих был странен и неожидан, и только самый узкий круг, который видел и помнил Дельвига-лицеиста, Дельвига-импровизатора, понимал текст полностью. Этим создавался эффект глубочайшей интимности. Подобные включения выполняли важную стилистическую функцию: автор все время разнообразит меру близости текста к читателю, то создавая отрывки, рассчитанные на самое широкое понимание любым читателем, то требуя от читателя интимнейшей включенности в текст.
Произведение рассказывается как бы несколькими перебивающими друг друга голосами, из которых одни находятся вне событий, на дальнем расстоянии, как историки и летописцы, другие интимно знакомы с участниками, третьи сами непосредственно включены в текст. А поскольку все эти голоса объединены в авторском голосе, составляя гамму его разнообразных проявлений, возникает то сложное богатство авторской личности, которое характеризует роман. О проблеме автора в ЕО см.: Тынянов Ю. Н. О композиции «Евгения Онегина» // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977; Семенко И. М. О роли образа «автора» в «Евгении Онегине» // Труды Ленингр. библ. ин-та им. Крупской. Л., 1957. Т. 2; Бочаров С. Форма плана // Вопросы литературы. 1967. № 12; наст. изд. – «Роман в стихах Пушкина “Евгений Онегин”. Спецкурс».
XXI–XXII – Строфы представляют собой вставной текст – предсмертную элегию Ленского. Обращает внимание, что, в отличие от писем Татьяны и Онегина и песни девушек, элегия Ленского включена в общий строфический строй романа. Совершенно чуждая элегиям 1820-х гг., строфика накладывала на текст Ленского пласт пушкинской интонации. Поскольку элегия имеет насквозь цитатный характер, распадаясь на знакомые читателю штампы и обороты, без связующей стихии пушкинской интонации (образуемой не только строфикой) она представляла бы собой пародию в чистом виде, что, удовлетворяя целям литературной полемики, не соответствовало бы ее композиционному месту в общей структуре романа. В настоящем же виде текст Ленского, который одновременно все же и текст П, допускает ряд интерпретаций – от иронической и пародийной до лирической и трагической.
XXI, 2 – Я их имею; вот они… – Характерно стремление П имитировать документальность повествования. Ср.: «Письмо Татьяны предо мною» (3, XXXI, 1).
3–4 – «Куда, куда вы удалились, / Весны моей златые дни?.. – Ср. стихотворение «К реке М…», приписываемое И. А. Крылову:
Куда же дни златые скрылись?
Невинные, блаженны дни!
а также анонимное (Перевозчикова?)«Утро»:
Дни первые любви! Дни сладостных мечтаний <…>
Куда, куда вы удалились?
См.: Гиппиус В. В. К вопросу о пушкинских «плагиатах» // Пушкин и его современники. Л., 1930. Вып. XXXVIII—XXXIX. С. 44. У М. В. Милонова в элегии «Падение листьев»:
Как призрак легкий, улетели
Златые дни весны моей!
У Жуковского в стихотворении «Мечты, песня [из Шиллера]»:
О дней моих весна златая.
В оригинале Шиллера («Die Ideale»): «О! meines Lebens goldne Zeit…»
«Падение листьев» Милонова подсказывает не только фразеологические, но и сюжетно-ситуационные параллели к судьбе Ленского: умирающий юноша-поэт мечтает о том, как его возлюбленная будет проливать слезы на его могиле, но после его смерти невеста не появляется. «Близ дуба юноши могила» покинута, около нее сидит лишь деревенский пастух – судьба романтика развертывается в соответствии с романтическими штампами.
5 – Что день грядущий мне готовит? – Ср. в стихотворении Кюхельбекера «Пробуждение»:
Что несешь мне, день грядущий?
Включение в элегию Ленского стиха из ранней элегии Кюхельбекера представляло тонкий полемический ход. Оно было ответом П на войну, объявленную Кюхельбекером элегиям. См. в том же стихотворении «Пробуждение»:
Так лети ж, мечта златая,
Увядай, моя весна!
Ср.:
…счастья дни златые,
Как быстрый вихрь, промчались вы!
9 – Паду ли я, стрелой пронзенный… – Стрела здесь не поэтизм, означающий «пуля», а утвержденный Карамзиным эвфемизм – замена слова «смерть». Ср.: «Счастливые швейцары! <…> Вся жизнь ваша есть, конечно, приятное сновидение, и самая роковая стрела должна кротко влетать в грудь вашу, не возмущаемую тиранскими страстями!» К этому месту Карамзин дал примечание: «Читатель, может быть, вспомнит о стрелах Аполлоновых, которые кротко умерщвляли смертных».
XXII, 1 – Блеснет заутра луч денницы… – Ср. аналогичный элегический мотив: приходит новый день, но влюбленного поэта уже нет в живых – в «Письме Вертера к Шарлотте» (Мерзлякова?) (не путать с одноименным посланием Туманского!):
Когда проснешься ты, увидишь солнца свет,
Узнаешь, что его в сем мире больше нет.
7 – Забудет мир меня; но ты… – Ср.:
Забудет мир меня, и я его забуду.
8 – Придешь ли, дева красоты… – Ср. в «Эде» Баратынского:
Недолго дева красоты,
Предателя чуждалась ты…
в послании «Вертер к Шарлотте» (1819) В. И. Туманского:
Когда луна дрожащими лучами
Мой памятник простой озолотит,
Приди мечтать о мне и горести слезами
Ту урну окропи, где друга прах сокрыт.
12 – Рассвет печальный жизни бурной!.. – Ср. «Бедный поэт, вольный перевод из Жильберта» Милонова:
Восход моей зари ты скорбью омрачила,
И скрылась от меня,
Как кроется от глаз, предвестник бурна дня,
В туманных облаках померкшее светило!
Ср.:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день (4, XXIII, 13–14).
В том же стихотворении Милонова ср. другие совпадения с элегией Ленского:
О дней моих весна! куда сокрылась ты? <…>
Кто знает, что судьба в грядущем нам готовит?
Ср.:
…бурных дней моих на пасмурном закате.
13–14 – Сердечный друг, желанный друг… – Рифма – «друг – супруг» встречается в «Письме Вертера к Шарлотте» (Мерзлякова?). Об отношении элегии Ленского к западноевропейской поэтической традиции см.: Савченко С. Элегия Ленского и французская элегия // Пушкин в мировой литературе. <Л.>, 1926. С. 64–98; Томашевский Б. Пушкин – читатель французских поэтов // Пушкинский сборник памяти С. А. Венгерова. М.; Пг., 1923. С. 210–228.
XXIII, 1 – Так он писал темно и вяло… – Намек на оценку элегической поэзии Кюхельбекером: «Сила? – Где найдем ее в большей части своих мутных, ничего не определяющих, изнеженных, бесцветных произведений?» Ко времени работы над шестой главой П уже, видимо, знал и вторую статью Кюхельбекера: «Разбор фон-дер-Борговых переводов русских стихотворений», где элегическая школа называлась «вялой описательной лже-поэзией» (Кюхельбекер‑1. С. 493). Выделив слова «темно» и «вяло», П отделил их как чужую речь от остального текста. Это позволило ему создать двусторонний иронический эффект: и в адрес поэзии Ленского, и в адрес строгой оценки элегий Кюхельбекером.
2–4 – Что романтизмом мы зовем… – Ср. в статье Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии…»: «Жуковский и Батюшков на время стали корифеями наших стихотворцев и особенно той школы, которую ныне выдают нам за романтическую. Но что такое поэзия романтическая?» (Кюхельбекер‑1. С. 455). Однако в этом случае голоса П и Кюхельбекера сливаются (этому, в частности, способствует отсутствие курсива), и оценка воспринимается как авторская. Диспут по вопросам романтизма, развернувшийся в русской критике в 1824 г., весьма занимал П, который в связи с ним начал работу над теоретической статьей о народности. См.: Томашевский. Кн. 2. С. 106–153; Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. М.; Л., 1959. С. 196–236, 376–420.
7 – На модном слове идеал… – Слова «идеал», «идеальный» в эпоху романтизма приобрели специфический оттенок, связанный с романтическим противопоставлением низменно земного и возвышенно прекрасного, мечтательного. Нападая на романтизм Жуковского, Грибоедов писал о героине баллады Катенина «Ольга»: «Что же ей? предаться тощим мечтаниям любви идеальной? – Бог с ними, с мечтаниями; ныне в какую книжку ни заглянешь, что ни прочтешь, песнь или послание, везде мечтания, а натуры ни на волос» (Грибоедов А. С. Соч. М., 1956. С. 392–393). Слово «идеал» быстро проникло в бытовую любовную лексику. В поэзии еще в 1810-х гг. оно было малоупотребительно. Так, из пяти русских переводов стихотворения Шиллера «Die Ideale» на русский язык, которые были осуществлены между 1800 и 1813 гг., ни одно не сохранило немецкого названия (два различных перевода Милонова назывались «К юности» и «Спутник жизни», Жуковского – «Мечты»; более ранний фрагмент перевода получил название «Отрывок», Шапошникова – «Мечтанья»).
