Падет бесчестное молчанье
И загорится смелый стих.
Негодование! огонь животворящий!
2 – Ко благу чистая любовь… – Стихи представляют собой перефразировку отрывка из «Уныния» Вяземского (1819):
Но слава не вотще мне голос
подала!
Она вдохнула мне свободную отвагу,
Святую ненависть к бесчестному
зажгла —
И чистую любовь к изящному и
благу.
Однако лексика этого рода была характерна для декабристской поэзии в целом. Ср., например:
Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу!
6 – Под небом Шиллера и Гёте… – Истолкование Шиллера и Гёте как апостолов романтизма в значительной мере связано с книгой Ж. Сталь «О Германии» (ср. об Онегине в черновиках I главы: «Он знал немецкую словесность / По книге госпожи де Сталь» – VI, 219). Однако имелась и встречная русская традиция, например, известный П культ Шиллера в семье Тургеневых, восходящий еще к старшему брату Андрею. Однако в первую очередь П, вероятно, припоминал своего лицейского друга В. Кюхельбекера, поклонника Шиллера, который, совершая «с лирой» поездку по Европе, посетил в 1820 г. Гёте. См.: Жирмунский В. Гёте в русской литературе. Л., 1937. С. 151–158; Harder H.-B. Schiller in Rußland. Materialien zu einer Werkungsgeschichte (1789–1814). Berlin; Zürich, 1969. Романтический культ «неба Шиллера и Гёте» язвительно высмеял в 1824 г. пушкинский приятель В. С. Филимонов в поэме «Дурацкий колпак»:
О, как Германия мила!
Она в дыму своем табачном,
В мечтаньи грозном, но не
страшном,
Нам мир воздушный создала,
С земли на небо указала;
Она отчизна Идеала,
Одушевленной красоты,
И эстетической управы,
И Шиллера и Гёте славы,
Она – приволие мечты.
«Дурацкий колпак» вызвал сочувственный отклик П (III, 99).
X – Строфа дает набор общих мест романтической поэзии. Не только фразеологизмы «дева простодушная», «сон младенца», «пустыни неба», «богиня тайн и вздохов нежных» были многократно повторяющимися штампами романтической поэзии, но и рифмы этой строфы: «послушный – простодушной», «ясна – луна», «безмятежных – нежных» подчеркнуто тривиальны. Словари рифмы П, Батюшкова и Баратынского неоспоримо в этом убеждают (см.: Shaw J. T. Baratynski. A Dictionary of the Rhymes. The University of Wisconsin Press, 1975; Shaw J. T. Batiushkov. A Dictionary of the Rhymes. The University of Wisconsin Press, 1975; Shaw J. T. Pushkin’s Rhymes. A Dictionary. The University of Wisconsin Press, 1974).
Тематика поэзии Ленского также подчеркнуто повторяет общие места романтических элегий.
7 – Он пел разлуку и печаль… – Ср.:
Когда расстались мы, прелестный друг, с тобой,
Скажу ль? из глаз моих ток слезный не катился,
Но грудь оледенил мне холод гробовой,
Тоска стеснила дух и свет в очах затмился.
1820–1830-х. С. 129)
На жалобы мои, казалось отвечали
И камни дикие, и быстрых вод струи;
И преклонялся лес, исполненный печали,
На жалобы мои…
Не спрашивай, зачем я так уныл!
Ты знать должна вину моей печали.
Я слышу вновь обеты разлученья,
Прощальной речи томный звук…
8 – И нечто, и туманну даль… – выделены цитаты из статьи В. К. Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии…»: «У нас все мечта и призрак, все мнится и кажется и чудится, все только будто бы, как бы, нечто что-то <…> В особенности же – туман» (Кюхельбекер‑1. С. 456–457).
Кюхельбекер выделяет курсивом «чужую речь» романтических штампов, а П – двойную цитату из романтической поэзии и статьи Кюхельбекера. См. с. 313.
9 – И романтические розы… – мистический средневековый символ розы (см.: Веселовский А. Н. Из поэтики розы // Избр. статьи. Л., 1939. С. 132–139; Bayard J.-P. La symbolique de la Rose-Croix. Paris, 1975) получил исключительно широкий отклик в романтической литературе. Многочисленные примеры см.: Алексеев. С. 320–377.
10 – Он пел те дальные страны… – Смысл цепи романтических перифраз в том, что одной из тем поэзии Ленского была Германия («дальние страны»), где он среди мирных университетских занятий («лоно тишины») оплакивал разлуку с Ольгой («лились его живые слезы»). Германия часто фигурировала в русской романтической поэзии (Жуковский, Кюхельбекер и др.).
13–14 – Он пел поблеклый жизни цвет, / Без малого в осьмнадцать лет. – Тема преждевременной смерти или раннего душевного увядания после предсмертной элегии Жильбера и «Падения листьев» Мильвуа сделалась общим местом элегической поэзии. В сочетании с байроническим культом разочарования она отразилась и в лирике, и в южных поэмах П. Но в момент написания строфы тема эта уже звучала для П иронически; ср. в письме Дельвигу 2 марта 1827 г.: «Лев был здесь – малый проворный, да жаль, что пьет. Он задолжал у вашего Andrieux 400 рублей и [себе] ублудил жену гарнизонного маиора. Он воображает, что имение его расстроено, и что истощил всю чашу жизни. Едет в Грузию, чтоб обновить увядшую душу. Уморительно» (XIII, 320). Andrieux – парикмахер.
XII, 5 – За полурусского соседа… – Полурусского выделено как чужая речь – слова соседей.
14 – Приди в чертог ко мне златой!.. – Ср. примечание П: «Из первой части Днепровской русалки» (VI, 192). Имеется в виду ария русалки Лесты из оперы «Днепровская русалка» – переработки оперы «Das Donauweibchen» («Фея Дуная»), текст Генслера, музыка Ф. Кауера, русский текст Н. Краснопольского, музыкальные дополнения С. Давыдова. Премьера в Петербурге состоялась 26 октября 1803 г. Опера шла и в дальнейшем с неизменным успехом. Ария вошла в песенники и была популярна, особенно в провинции.
XIII—XVII – Видимо, по первоначальному замыслу споры энтузиаста Ленского и скептика Онегина должны были составить основное содержание главы. С этим связаны наброски:
От важных исходя предметов
Касался часто разговор
И русских иногда поэтов
Со вздохом и потупя взор
Владимир слушал как Евгений
[Венчанных наших сочинений]
[Парнас] [достойных] [похвал]
[Немилосердно] поражал (VI, 279).
Передавая Онегину собственные критические оценки русского романтического Парнаса, автор предельно приблизил героя к своей позиции повествователя. Это подчеркивалось тем, что, развивая тему в черновом варианте, П, возможно, собирался использовать стихи, которые в дальнейшем вошли в «Демона» и знаменовали «победу» Онегина над поэтом и конечное слияние их воззрений (см. VI, 279–280).
Если добавить, что черновой текст позволяет говорить и о сближении Онегина с образом Алеко, над которым П работал в это же время («Какие страсти не кипели / В его измученной груди…» – VI, 180), то станет очевидным, что в этот момент работы над второй главой центральный герой романа настолько приблизился к повествователю, что создалась угроза их слияния и как бы возрождения принципов романтической поэмы. Чтобы не произошло этого, П попытался прибегнуть к условному снижению образа повествователя. Когда Онегин стал воплощением высших возможностей личности автора, условное «я» носителя речи должно было обрисовать его низшего двойника. Если в «измученной груди» Онегина «кипели страсти», то и носитель авторской речи, сделавшийся вдруг объектом иронии и, следовательно, отчужденный от авторской точки зрения, не остался им чужд:
Что до меня, то мне на часть
Досталась пламенная страсть.
XVIIб
Страсть к банку! ни любовь свободы 
