Встречающееся в комментариях к ЕО утверждение, что выражение «самых честных правил…» – цитата из басни Крылова «Осел и мужик» («Осел был самых честных правил…»), не представляется убедительным. Крылов использует не какое-либо редкое речение, а живой фразеологизм устной речи той поры (ср.: «…он набожных был правил..» в басне «Кот и повар»). Крылов мог быть для П в данном случае лишь образцом обращения к устной, живой речи. Современники вряд ли воспринимали это как литературную цитату.
II, 1 – Так думал молодой повеса… – Повеса – шалун, проказник, шалопай. Слово «повес» имело в 1810-е гг. почти терминологическое значение. Оно применялось к кругу разгульной молодежи, в поведении которой сочетались бесшабашная веселость, презрение к светским приличиям и некоторый привкус политической оппозиционности (подробнее см.: Лотман‑1. С. 52–65).
3 – Всевышней волею Зевеса… – Зевес (Зевс) (греч. миф.) – сын Крона, верховное божество, глава богов, царствующий на Олимпе.
5 – Друзья Людмилы и Руслана! – Такое обращение к читателям ЕО не случайно. В сознании современников в начале 1820-х гг. образ пушкинского творчества двоился: для большинства читателей и критиков П был в первую очередь поэт-романтик, автор элегий и «южных поэм». В этих кругах отношение к «Руслану и Людмиле» было сдержанным. Так, Погодин, противопоставляя «Кавказского пленника» началу творчества П, все же находил в последнем несколько стихов, которые «напоминают соблазнительности, коими наполнена первая поэма Пушкина» (Вестник Европы. 1823. № 1). Как «непристойную» оценили поэму Н. М. Карамзин и И. И. Дмитриев. Напротив, в кругах архаистов[23] первую поэму П ценили выше, чем последующие. Кюхельбекер отметил, что у П «три поэмы, особенно первая, подают великие надежды» (Кюхельбекер‑1. С. 458). П в предисловии к первой главе (см. с. 149) демонстративно упомянул рядом оба произведения, связав «характер главного лица» с героем «Кавказского пленника», а тон повествования с «Русланом и Людмилой». Аналогичная тенденция к синтезу продемонстрирована в начале ЕО – система эпиграфов связывает его с «байроническим» героем, а упоминание в II, 5 – с «Русланом и Людмилой».
7 – Без предисловий, сей же час… – Упоминание отказа от «предисловия» имеет демонстративный характер. Ср. ироническое: «Хоть поздно, а вступленье есть» (7, LV, 14) – в конце седьмой (!) главы.
13 – Там некогда гулял и я… – Глагол «гулять» был двусмысленным. Ср. эпизод из воспоминаний В. Ф. Раевского (разговор с цесаревичем Константином в Тираспольской крепости):
«– Позвольте, Ваше высочество, просить Вас еще милости.
Цес<аревич>: Какой?
Я: Гулять в крепости!
Цес<аревич>: Нет, майор, этого невозможно! Когда оправдаетесь, довольно будет времени погулять; а теперь пишите, оправдывайтесь, а гулять – после, когда освободитесь.
Я увидел, что князь не так понял, и прибавил:
– Ваше высочество, хотя здесь лучше, нежели в крепости Петропавловской, но душно, без всякого движения, я опять могу заболеть <…> в Петропавловской нас водили гулять в сад по крепостному валу поочереди…
– Да! Да! – подхватил цесаревич. – Вы хотите прогуливаться на воздухе для здоровья, а я думал погулять, т. е. попировать» (Лит. наследство. М., 1956. Т. 60. Кн. 1. С. 100–101).
14 – Но вреден север для меня. – Намек на ссылку на юг. П снабдил стих примечанием: «Писано в Бессарабии» (VI, 191).
III, 1 – Служив отлично-благородно… – Официальная формула бюрократического языка, употреблявшаяся при аттестации чиновников, означает: «весьма благородно», «заслуживающим отличия образом».
2 – Долгами жил его отец… – См. с. 43–50.
6–13 – Сперва Madame за ним ходила… – См. с. 50–54.
В первоначальном варианте учитель Онегина должен был получить такую характеристику:
Мосье Швейцарец очень [умный]
Учил его всему шутя
Что<б> не измучился дитя —
Не докучая бранью [шумной] (VI, 215).
В таком контексте обучение «шутя» воспринималось как изложение основ педагогики Руссо («Швейцарец очень умный»). В Кишиневе П пережил увлечение Руссо и заново перечел его основные произведения. Не исключено, однако, что такая трактовка образа учителя была навеяна «Моей исповедью» Карамзина. Там учитель «женевец (прошу заметить, а не француз, потому что в это время французские гувернеры в знатных домах наших выходили уже из моды)» произносит следующую речь перед своим воспитанником: «Я родился в республике и ненавижу тиранство! Надеюсь только, что моя снисходительность заслужит со временем твою признательность» (Карамзин‑1. Т. 1. С. 730–731). В дальнейшем учитель делается покровителем разврата героя. На возможность такого развития пушкинского замысла указывает стих из строфы IV черновой редакции: «Мосье же стал наперстник нежный» (VI, 216). Ср. характеристику П наставника в трагедии Расина «Федра»: «Терамен аббат и сводник» (XIII, 87).
14 – И в Летний сад гулять водил. – Летний сад – петербургский парк, заложенный Петром I; по утрам был местом детских гуляний.
IV, 6 – Острижен по последней моде… – В 1812 г., когда Онегин оказался «на свободе» (см. с. 21–24), французская прическа à la Titus[24] сменилась английской короткой стрижкой (ср.: «Вся английская складка <…> И так же коротко обстрижен для порядка» – «Горе от ума», д. IV, явл. 4). Модная щегольская прическа обходилась в ту пору недешево. Ср.: «Я же, приехавши в 1822 г., застал только одного (парикмахера. – Ю. Л.), Гелио (Heliot[25]) <…> Чрез руки этих артистов (двух французских парикмахеров. – Ю. Л.) проходили головы всех мужчин, которые хотели быть хорошо обстриженными <…> Артисты брали дорого: за стрижку 5 руб., за дамскую куафюру 15 руб. ассигн<ациями>» (Пржецлавский О. А. Воспоминания // Помещичья Россия… С. 68).
7 – Как dandy лондонский одет… – Ориентация русских щеголей на английский дендизм датируется началом 1810-х гг. В отличие от петиметра XVIII в., образцом для которого был парижский модник, русский денди пушкинской эпохи культивировал не утонченную вежливость, искусство салонной беседы и светского остроумия, а шокирующую небрежность и дерзость обращения. Ср. в пушкинском «Романе в письмах»: «Мужчины отменно недовольны моею fatituté indolente[26], которая здесь еще новость. Они бесятся тем более, что я чрезвычайно учтив и благопристоен, и они никак не понимают, в чем именно состоит мое нахальство – хотя и чувствуют, что я нахал» (VIII, 54). Ср.: Бульвер-Литтон. С. 73.
Слово «денди» появилось в английском языке в 1815 г. (Cochrane A. D. R. In the days of the dandies. London, 1906; Melville L. Beau Brummel. His life and letters. London, 1925). В русские словари попало впервые в 1847 г. (Словарь церковно-славянского и русского языка, составленный Академией наук. 1847. Т. 1), и еще в начале 1820-х гг. воспринималось как необычный неологизм. Ср. запись в дневнике Байрона в 1821 г.: «Некий щеголь (слово “денди” тогда еще не появилось) пришел в кофейню П[ринца] У[эльского] и сказал жеманно: “Официант, подайте желе и стакан глинтвейна и протрите мою тарелку душистым луком”. Какой-то морской офицер немедленно спародировал во весь голос: “Официант, подайте стакан чертовски крепкого грога и потрите мне… кирпичом!”» (Байрон Дж. Дневники. Письма. М., 1963. С. 256). П трижды подчеркнул стилистическую отмеченность слова «денди» в русском языке как модного неологизма, дав его в английской транскрипции, курсивом и снабдив русским переводом, из чего следует, что отнюдь не каждому читателю оно было понятно без пояснений. Еще в середине XIX в. слово «денди» воспринималось как отчетливый варваризм. Д. Н. Бегичев во фразе: «Неизвестный мне провинциальный денди» – выделил его курсивом, хотя и дал уже в русской транскрипции (Бегичев Д. Н. Записки губернского чиновника // Сто русских литераторов. СПб., 1845. Т. 3. С. 405).
9–12 – Он по-французски совершенно… И кланялся непринужденно… – Перечислены признаки, по которым светская элита отграничивала людей своего круга от «чужих». Ср. в повести Л. Н. Толстого «Юность»: «Мое comme il faut состояло, первое и главное, в отличном французском языке и особенно в выговоре. Человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти. “Для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь?” – с ядовитой насмешкой спрашивал я его мысленно. Второе условие comme il faut были ногти, длинные, отчищенные и чистые; третье было уменье кланяться, танцевать и разговаривать; четвертое, и очень важное, было равнодушие ко всему и постоянное выражение некоторой изящной, презрительной скуки» (гл. «Comme il faut»). Интересно полное совпадение неписаного кодекса светского поведения у Толстого и у П.
Значение французского языка как своеобразного социального пароля ясно чувствовал происходивший из крепостных А. В. Никитенко: «…знание французского языка служит как бы пропускным листом для входа в гостиную “хорошего тона”. Он часто решает о вас мнение целого общества» (Никитенко А. В. Дневник. В 3 т. М., 1955. Т. 1. С. 11). Показательно, что тот же Л. Н. Толстой, саркастически изобразивший нормы comme il faut, заставил в «Войне и мире» разночинца и семинариста Сперанского «с очевидным затруднением» выговаривать по-французски, «говоря еще медленнее, чем по-русски» (т. 2, ч. III, гл. 5). Это тем более любопытно, что французский язык реального Сперанского был безукоризнен. Лично знавший его И. И. Дмитриев отмечал, что он мог «говорить и писать по-французски бегло и правильно, как на отечественном языке» (Дмитриев‑2. С. 114).
