Юрий Лимонов – Владимиро-Суздальская Русь (страница 42)
В самом конце этого документа находится второе упоминание о дворянине, но уже о княжеском.
В акте 1284 г. сохранилось известие о том, что он был заверен печатью. «Моисеи княжь печатник Федоров печатал».[568] Этот княжеский слуга «скрепил» акт, прикрепив к пергамену грамоты на зеленом шелковом шнуре серебряную печать с изображением леопарда. Она сохранилась до нашего времени. Печатник, подобно дворецкому («дворскому»), чашнику, меченоше, постельничьему, входил в дружину и был дворянином, причем наиболее приближенным к князю. Он уже во многом исполнял функции хранителя печати — канцлера. Для выяснения статуса печатника приведем только один пример. Даниил Романович, князь Галицкий, давал своему печатнику поручения, требовавшие личной и абсолютной преданности, но в тоже время наделял его широкими полномочиями. Так, в 1241 г. он послал печатника Кирилла зафиксировать убытки пострадавших земель от грабежа своих феодалов и для оказания помощи. В Ипатьевской летописи читаем: «Курилови, же сущю печатнику, тогда в Бакоте, послану Данилом княземь и Василком, исписати грабительства нечестивых бояр, утиши землю…»[569] Вероятно, после этого сообщения можно не сомневаться, что печатник был самым преданным княжеским слугой, входившим в дружину и защищавшим его интересы против всех врагов своего господина, в том числе и бояр.
Берестяная грамота из Старой Руссы также содержит сведения о дворянах и их деятельности. Документ датируется XII в. Содержание акта не только не противоречит, но и подтверждает подобную датировку. По своему формальному признаку это частное письмо, эпистолия. Содержание документа следующее: «Съ грамота от Яриль ко Онание. Въ волости твоей толика вода пити в городищяньх. А рушань скорбу про городищяне. Ажо хоцьши, ополош дворяна, быша нь пакостил».[570] Как видим, какой-то доброхот посылает отчет о состоянии имения — «волости» его владельцу. Причем указывает, что жители Старой Руссы — «рушане» «скорбят» (обеспокоены, опечалены) о бедствии жителей с. Городище — «городищянь». Причину всех несчастий и голода, когда, по образному выражению корреспондента, крестьянам осталось «толико вода пити», он видит в управляющем вотчины, в «дворяне». Сей администратор — причина всех бед. Автор письма предлагает владельцу Городища несколько припугнуть «ополочь» своего управляющего. Таков смысл этого краткого послания. Документ этот интересен для социальной истории. Но для нас во всем этом эпизоде важна роль дворянина. Он совершенно четко выступает как слуга, управляющий, администратор, доверенное лицо господина. Его функции — управлять хозяйством, смотреть за порядком. Выражаясь современным языком, он должен был интенсифицировать производственный процесс и усилить эксплуатацию рабочей силы, тех же крепостных крестьян — смердов (чего он с успехом и добился, судя по письму). Итак, дворянин был управляющим господским хозяйством, имуществом. Учитывая дату документа, XII в., четкое определение источником деятельности рассматриваемой социальной группировки феодального общества, можно прийти к следующему выводу. Хозяйственное управление, осуществление административного надзора — вот одна из наиболее ранних и основных функций дворянства в тот период.
Интересно еще одно обстоятельство. Речь идет о термине. Характерна следующая особенность текста: название «дворянин» еще не устоялось ни в письменной, ни в устной речи. В эпистолии человек из двора владельца Городища — «дворян».[571] Автор письма Ярила так и пишет: «ополош дворяна». Следовательно, термин, который часто употреблялся в начале и середине XIII в. в новгородских источниках, еще не получил современного письменного оформления. С аналогичным явлением сталкиваемся и в северо-восточных источниках. В Лаврентьевской летописи при первом упоминании о дворянах в сообщении 1175 г. читаем: «дворане».
А. В. Арциховский и В. Л. Янин в своей публикации под № 531 поместили другую грамоту, важную для исследования и сопоставления с действующими юридическими нормами Древней Руси. Она датируется рубежом XII–XIII вв. Грамота является частным письмом богатой жительницы Новгорода (или Новгородской земли) Анны к своему брату с жалобой на мужа Федора и его кридитора Константина, обвинивших ее в незаконной отдаче в рост денег, которые ей не принадлежали. Обвиняемая была вызвана на предварительное рассмотрение в ближайший погост. Но истец Константин не захотел с ней разговаривать, заявив только, что высылает четырех дворян. «И позовало мене во погосто. И язо приехала, оже онь поехало проце, а рекя тако: Азо солю 4 дворяно по гривене сьбра». Составители переводят отрывок следующим образом: «И позвал меня (т. е. Анну. —
Отметим, что сбор гривны серебра находит аналогию не только в Уставной двинской и Новгородской судной грамотах. Существовал и частный акт, юридические постановления которого распространялись как раз на новгородскую периферию. Это жалованная тарханная несудимая грамота великого князя Василия Васильевича Темного старорусским тонникам (рыболовам) от 50—60-х гг. XV в. В ней указано, что она дана по «старым грамотам» Дмитрия Ивановича и Василия Дмитриевича, т. е. деда и отца нынешнего великого князя. Грамота содержит все прежние установления, возникновение которых относится к началу XIV в. Документ сохранил следующие постановления: «А без меня, без великог(о) кн (я) зя, не судит (и) никому, или без наместника. А звати их с осеннег(о); Николина дни до середохрестья. А позовнику взяти гривна ездов». Из приведенного документа становится ясно, за что дворянин или Подвойский получал гривну серебра. Она полагалась ему за «езд». Другими словами, это была плата за приезд и вызов в суд, к наместнику, к администрации. Гривна предназначалась на дорожные расходы, которые платил ответчик.[573] Итак, с уверенностью можно утверждать, что в своем письме Анна сообщает брату, что истец послал за ответчиком четырех дворян, каждому из которых нужно было уплатить ее семейству по гривне. Интересно, что эта «такса» по традиции существовала много лет, в XIV и XV вв.
Большой интерес вызывают наблюдения над идеологией представителя феодального класса, его низшей прослойки. Эти наблюдения можно сделать на основе анализа сохранившегося памятника феодальной раздробленности — «Слова» и «Моления Даниила Заточника». Произведение постоянно привлекает нашу историографию.[574] Была сделана и попытка истолковать идеологию автора памятника.[575] Так, И. У. Будовниц пришел к выводу, что в «Молении» впервые прозвучал голос молодого дворянства, выступавшего с требованием сильной и грозной княжеской власти, опирающейся не на бояр, а на преданных своему государю «множество воев».[576] Видимо, давать столь безапелляционное объяснение очень сложному и многоплановому памятнику нельзя по ряду причин. Никакой антибоярской тенденции нет в ранней редакции памятника. Что касается требования сильной княжеской власти в период расцвета феодальной раздробленности, то это определенная модернизация эпохи и, следовательно, фактическая ошибка. Идея поддержки дворянством царской или великокняжеской власти (а не власти провинциального князя, приглашенного княжить все тем же новгородским или переяславским боярством), как ее формулирует И. У. Будовниц, характерна для эпохи Русского централизованного государства и даже для времени зарождения абсолютизма, т. е. XVII — начала XVIII в. Все это заставляет с очень большой осторожностью и вниманием отнестись к социальному содержанию реалий, терминов и понятий, которые мы встречаем в памятнике. Только с постоянным вниманием к их значению, с обязательным учетом общих социально-политических процессов феодальной раздробленности возможен анализ памятника.
«Слово Даниила Заточника» — это произведение, несущее в себе очень четкую и ясную идейную нагрузку, заключенную в блестящую форму великолепных притч и афоризмов. Оно превосходно отражает классовую сущность древнерусского общества. Картина социального неравенства — это именно тот фон, на котором проистекает дискуссия Даниила со своим адресатом — оппонентом. Автор мыслит и оперирует в своем произведении категориями феодального общества. Для него такие понятия, как «богатый», «бедный», — отнюдь не пустой звук. Даниил превосходно знает отношение классового общества к этим прослойкам. Обращаясь к своему адресату, автор пишет: «Зане, господине, богат мужь везде знаем есть и на чюжей стране друзи держить; а убог во своей ненавидим ходить. Богат возглаголеть — вси молчат и вознесут слово его до облак; а убогии возглаголеть — вси нань кликнуть». Естественно, что после такой преамбулы Даниил делает вывод: «Их (т. е. богатых. —