Юрий Лигун – Илья Муромец и Сила небесная (страница 4)

– Не боись! Довезём твоего богатыря в лучшем виде и сгрузим где надо. Дело привычное: я ж раньше кур мороженых возил, и то ни одна не пропала!

От этих слов мама сразу успокоилась и даже заулыбалась, отчего стала такой красивой, что кучерявый водитель крякнул и пошёл утрамбовывать пассажиров дальше.

А Ножкин и не улыбался, он просто светился от счастья. Ведь из-за того, что у мамы надвигался смотр художественной самодеятельности, а у папы намечалась сдача очередного секретного объекта, Илья впервые в жизни ехал один. И ведь путь был неблизкий – целых пять часов ходу!

К тому же место ему досталось что надо – у самого окна. Ножкин сразу прилип к стеклу носом и стал махать родителям рукой, чтобы они побыстрее уходили. Но те наоборот стояли на месте и радостно махали в ответ. Наконец автобус тронулся, и родители уплыли за край окна. Ножкин быстро вскарабкался на сиденье с ногами и успел в последний раз увидеть их в заднем стекле. Папа что-то кричал вдогонку. Илья прислушался и услышал:

– А ну, слазь! Чего скачешь? Я может, хрусталь везу из десяти предметов, хотя поначалу было двенадцать… Так что не дрыгайся, пока мы остальное не кокнули.

Голос шёл откуда-то сбоку. Ножкин перестал прыгать и обернулся. Оказалось, кричал вовсе не папа, а сосед, которого Илья сразу не заметил. Это был взрослый парень лет двадцати в синих брюках, фиолетовой рубашке и чёрных ботинках. На его голове, несмотря на лето, красовалась коричневая шерстяная фуражка, которой он то и дело вытирал пот с широкого лица.

– Семён… Сеня… – представился сосед и протянул Илье горячую ладонь.

– Ого! – уважительно сказал он, когда Ножкин её пожал. – Штангу тягаешь?

– Нет, в воду прыгаю.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем в воду прыгать? В воду надо постепенно входить: мало ли чего там на дне лежит…

– А что там может на дне лежать? – не понял Илья.

– Ну, рельсы, к примеру.

– Дядя Сеня, откуда в бассейне рельсы?

– Как откуда? Строители забыли! И вообще, какой я тебе дядя? Я тебе просто Семён. Семён Кочкин. Газоэлектросварщик… Через неделю экзамены… – тут сосед неожиданно зевнул и договорил сонным голосом. – Подарки домой везу… Весь упарился… Так что, извиняй!

С этими словами будущий газоэлектросварщик откинулся на подголовник и моментально заснул. Но Илья не сильно расстроился. Он снова прилип к окну, за которым летели столбы и деревья, а за ними почти неподвижно лежали зелёные поля, упираясь в синий небесный свод.

Ровно через пять часов водитель автобуса почесал кучерявую грудь и объявил в микрофон:

– Башмачка! Стоянка на всё про всё две минуты… – потом он наморщил лоб, словно вспоминая что-то, и наконец радостно воскликнул: – Слышь, Ножкин, выходи!

– Слышу! Выхожу! – громко ответил Илья.

– А! – вскинулся сосед-сварщик, проспавший всю дорогу. – Чего сказали?

– Башмачка, – объяснил Ножкин, – моя деревня.

– Что значит твоя, когда моя? И зачем деревня, когда оно – село?

– А какая разница?

– Как какая? – обиделся Семён Кочкин. – Очень даже такая! В деревне, во-первых, церкви нет! А у нас… Вон, смотри!

Илья посмотрел вперёд и увидел, что в конце дороги показались дома. Над их острыми крышами покачивались деревья. А ещё выше, над зелёными верхушками, сверкали три золотых купола – один большой и два поменьше. Они парили в затухающем вечернем небе, хотя сама церковь прочно стояла на земле. Ножкин зажмурился и помотал головой. Ему вдруг показалось, что это ожила картинка из его любимой книжки: три богатыря в сверкающих шлемах охраняют родную землю от супостатов…

Дед Никифор – высокий, крепкий старик с окладистой и седой как лунь бородой – не опоздал, потому что пришёл на станцию на два часа раньше. Лёгкая соломенная шляпа и чистая рубашка-косоворотка, какие сейчас можно найти только в доисторическом музее или увидеть в кино про крепостных крестьян позапрошлого века, свидетельствовали о том, что его заботят отнюдь не мода и мнение окружающих, а исключительно соображения удобства и здравого смысла. Правда, его брюки и сандалеты были чуть посовременнее, да и то лишь потому, что эти части гардероба из-за своей близости к земле не живут так долго, как шляпы и рубашки.

Старик выбрал скамеечку под тенистым деревом и приготовился ждать, опёршись подбородком о деревянную палку с какой-то странной рогатиной вместо ручки. Со стороны могло показаться, что он спит, но он не спал, потому что, когда в самом начале длинной улицы, ведущей к автостанции, показался автобус, дед Никифор открыл глаза. Они оказались светлыми и живыми – как у ребёнка, но взгляд был пронзителен и даже несколько тяжёл. От такого взгляда не спрячешься: он прожигал насквозь и выдавал в его обладателе недюжинную внутреннюю силу.

Это было тем удивительнее, что на самом деле дед Никифор был даже не дедом. Он был прадедом. А своего настоящего деда – маминого папу – Ножкин никогда не видел, разве что на фотокарточках. Одна стояла у них на телевизоре: дед Антон – возле самолёта. Антон Никифорович был лётчиком-испытателем на самолётном заводе. Он испытывал новые машины, которые собирали в одном экземпляре, чтобы проверить, что у них не работает. А у них всегда что-то не работало: то мотор, то рули, то шасси. Но дед Антон был настоящим асом и умел приземляться без мотора, рулей и колёс, за что его очень любили конструкторы. Они вносили изменения в чертежи и расчёты, и дед снова взмывал в небо. Бабушка Валя очень переживала, провожая его на аэродром, а дед Антон улыбался и говорил, чтобы она успокоилась, потому что у него есть волшебная кнопка, которую он всегда успеет нажать. Это была кнопка катапульты – устройства, которое выстреливает лётчика из падающего самолёта, чтобы он смог приземлиться на парашюте.

Но оказалось, что бабушка нервничала не зря. Дед Антон её обманывал. Однажды он всё-таки не нажал кнопку и спасал самолёт до тех пор, пока тот не врезался в землю…

СТОЙКА НА РУКАХ

– Дедушка! Дедушка! – прорезал сонную площадь звонкий крик, лишь только автобус открыл переднюю дверь.

Первым из неё степенно вышел Кочкин; за ним стремительно выскочил Ножкин и бросился в объятия старику. Такой наскок мог бы сбить с ног любого, но дед Никифор, которого Илья никогда не называл прадедом, крепко стоял на земле.

– Эй, скакун, а чемодан мне оставил? – раздался сзади голос водителя.

Илья обернулся и увидел кучерявого с папиной дорожной сумкой в руках.

– Ой, извините!

– Да ладно, дело молодое. Я раньше ещё сильней скакал, – примирительно пробурчал водитель, – а теперь семью кормить надо, так что сильно не поскачешь… Кто тут из вас дед Никифор?

– Я! – ответил дед.

– Оно и видно, – согласился кучерявый. – Тогда принимай по накладной: чемодан – один, Ножкин – один. А то мне ехать надо: остальных сдавать.

– Спасибо, – поблагодарил дед и как-то неловко протянул водителю десятку.

– Это зачем? – удивился тот.

– За доставку. Больше нету: пенсия маленькая.

– Все там будем! – философски заметил кучерявый и неожиданно протянул деду хрустящую сотку.

– Да что вы! Не надо, нам хватает…

– Держи, держи! Это мне его родитель дал. А я сдуру взял: инстинкт, понимаешь… Но теперь вижу, не зря.

С этими словами водитель развернулся и быстро зашагал к автобусу. Вскоре оттуда послышался его голос:

– Все успели? Ну, тогда – с Богом!

Автобус заурчал и покатил дальше, оставив на станционной площади деда Никифора, Илью, Семёна Кочкина, увешанного городскими подарками, и слегка озадаченную курицу, которая как ни старалась, а не сумела попасть под колёса автобуса, за рулём которого сидел водитель, научившийся уважать кур ещё на прошлой работе.

Дед Никифор и бабушка Валя не однажды приезжали в города и посёлки, где жили Ножкины, а вот к ним в Башмачку Илья пожаловал впервые. Поэтому встретили его, как раньше встречали космонавтов – с цветами и поцелуями. Цветы стояли на столе, на шкафу, на подоконниках и даже росли перед домом, а поцелуев было ещё больше. Бабушка Валя так нацеловалась, что даже заплакала. Она всплёскивала руками, качала головой и вытирала щёки кухонным полотенцем, пока дед Никифор строго не проговорил:

– Будет сырость разводить! Выплачешь все слёзы на радость – на горе не останется. Лучше накорми гостя, он с дороги, поди, есть хочет.

Дед словно читал мысли. Пока бабушка его целовала, Ножкин бросал голодные взгляды на празднично украшенный стол, где кроме цветов стояло много чего хорошего. Но поесть сразу не удалось. Только они расселись и Ножкин схватил ложку, как дед сказал:

– Положи! Помолимся.

Илья шумно проглотил слюну, но ложку положил.

– Читай, – сказал дед.

– Что?

– «Отче наш».

– Деда, а я не помню…

– Да я ж тебя учил! Выходит зря… А ведь это самая главная молитва!

– Почему?

– Потому что её дал ученикам Сам Христос, а молитву Господню забывать негоже!

– Никифор Иванович, не сердись: он выучит, – вступилась за Илью бабушка Валя.

– А зачем сердиться? Это ж не мне, а ему без Силы Небесной туго в жизни придётся, – спокойно объяснил дед и неспешно прочитал «Отче наш».

Урок пошёл впрок – весь вечер Илья учил Господню молитву, а утром перед завтраком прочитал её наизусть. И только один раз запнулся, но дед тихонько подсказал…

В Башмачке Ножкину понравилось. Тут, правда, не было моря, зато была речка с волшебным названием Самоткань. На той стороне она вся поросла камышом, который на берегу переходил в небольшую посадку. С высокого холма на этой стороне было видно, что за посадкой лежит поле: вначале зелёное, а потом такое жёлтое, что в солнечный день больно смотреть.