Юрий Леж – Бульвар (страница 9)

Мишелю и самому требовался отдых после перехода, тем более, что он еще не позволил себе ни минуты расслабления. Но сначала он подпер трухлявой доской, валявшейся тут же, в коридорчике, кое-как восстановленную входную дверь на этаж. Защитой она, конечно, служить не могла, но вот как сигнализация вполне сгодится. Вернувшись в комнату, Мишель огляделся повнимательнее и нашел за трухлявым, едва держащемся на ногах, столом грубую, но на удивление крепкую табуретку, на которую время, казалось, не подействовало. Присев и раскурив сигарету, Мишель прикрыл глаза, одновременно отдыхая и прислушиваясь к далеким звукам то и дело будоражащим ночную уже тишину на первом этаже цеха.

Докурив, он покопался в своем рюкзачке и извлек из него литровую металлическую флягу, предусмотрительно наполненную коньяком задолго до второй встречи с Александрой. Потом он пересел на ящики, рядом с девушкой, и осторожно переложил ее голову к себе на колени. Почувствовав прикосновения, блондинка растревожено поерзала затылком и спросила:

— Что?

— Подкрепиться бы надо, — отозвался Мишель, поглаживая ее по волосам свободной рукой.

— Хорошо бы, — мечтательно выговорила Саша.

— Вот только у нас ничего нет, кроме коньяка, — поспешил разочаровать её Мишель.

— Я не люблю коньяк, мне вообще спиртное не нравится, — пробормотала Саша.

— Конечно, мясо вкуснее… — не стал спорить молодой человек.

Услышав слово «мясо», девушка сразу и широко открыла глаза.

— Откуда у тебя мясо? — требовательно спросила Александра, продолжая, впрочем, лежать неподвижно.

— Ниоткуда, — улыбнулся с легким ехидством Мишель. — Просто только этим словом тебя можно было разбудить…

— Издеваешься? — уточнила Саша. — Ну, и черт с тобой…

Мишель не стал обижаться, он уже подносил к губам блондинки горлышко открытой фляги. Она сморщила носик, уловив запах коньяка, чуть вздохнула, но не стала сопротивляться и, шумно глотая, выпила без перерыва граммов триста ароматной, но обжигающей гортань жидкости… И тут же подскочила с места, уселась на колени Мишеля, резко выдохнув и вытаращив свои серые глаза в темноту.

— Ух, ты!!! Крепкий какой!

— Не бойся, сейчас не опьянеешь, — усмехнулся Мишель, запрокидывая голову и сам глотая коньяк.

— Да? — переспросила Саша, — я так после… ну, того… ни разу не пробовала, просто отлеживалась всегда и мясо лопала, как… ну, как не знаю кто…

— Нет у нас мяса, — повторил Мишель, — и не ожидается в ближайшее время. А коньяк — просто как энергетик. Чистый спирт был бы еще лучше…

— Ну, я не алкашка, что б спирт хлебать, — сморщила носик Александра, и неожиданно, без перехода, не моргая уставилась в глаза Мишеля, — и я хочу… тебя хочу. Сейчас.

— А уж как я хочу… — хрипло выдавил из себя Мишель, пытаясь оторвать взгляд от глаз Саши. — Или думаешь, легко вот так рядом с тобой по Городу носиться?

— Дурак, сволочь, — в сердцах, но как-то легко, высказалась Саша, быстро соскальзывая с его колен, опускаясь на четвереньки прямо на замусоренный пол и оглядываясь через плечо на замершего Мишеля: — Ну, давай же скорее… не говори больше ничего… давай…

И через несколько секунд обнаженное тело Мишеля накрыло сверху девушку… прижалось грудью к ее спине… руки скользнули с ее плеч вниз и нашли маленькие, твердые бусинки сосков на крепкой груди… глаза у обоих застлала вспышка желания, дыхание вошло в общий для двоих ритм. Разум покинул их головы… Продлилось это минуту, месяц или год ни он, ни она не могли бы сказать, человеческое понятие — «время», выдумка философов и бизнесменов, исчезло, потеряло всяческий смысл для них обоих. И совсем неважно когда — звонкий удовлетворенный фантастический в заводских развалинах продолжительный и сытый вой вырвался на свободу из ее рта… или уже пасти…

…Торопливо и неуклюже громко пробирающиеся по ночным развалинам трое немолодых мародеров замерли, услыхав звериный вой, донесшийся с той стороны, куда они, собственно, направлялись. Два хиловатых мужичка лет под сорок, не меньше, и девица, может быть, на десяток лет помоложе вышли в ночь из давно покинутого людьми дома в пяти кварталах отсюда в надежде пошарить по пустеющим заброшенным цехам, найти хоть чего-нибудь мало-мальски ценное на продажу, что б завтра, с утра, хватило на хлеб и пару бутылок самого дешевого портвейна. Могли они стянуть что-нибудь и со склада, на котором зазевался сторож, или вывернуть карманы у случайно заснувшего на улице собрата-пьяницы. Впрочем, собратьев они предпочитали не трогать и вовсе не из мифической солидарности, просто взять с таких же бродяг и отщепенцев было нечего, как нечего было взять с них самих в начале ночного рейда.

Кое-как одетые в драные штаны, ветхие рубахи, доставшиеся от старьевщиков, торгующих ношенным барахлом, или от сердобольных соседей, живущих чуть основательнее и имеющих постоянный приработок, в куртки, модные, наверное, лет пятнадцать назад, неоднократно за прошедшее время стиранные и чиненые, они были похожи друг на друга, как муравьи из одного муравейника, именуемого промзоной, одинаково хилые, тощие, неухоженные, давно нестриженные, с землистым оттенком кожи лица, грязными руками с обломанными ногтями, и отличались между собой только ростом и цветом волос: мужчины были невнятной расцветки шатенами, а девица — белобрысой.

Услыхав странный вой, раздавшийся из-за забора заброшенного цеха, старик Жарко, как звали его окружающие, идущий первым и изредка подсвечивающий себе под ноги где-то в развалинах подобранным старым побитым фонарем на издыхающих батарейках, остановился, оглядываясь на своих сожителей:

— Чего это там?

— Собаки, небось, — напряженным шепелявым шепотом отозвался второй, по имени Валёк, но больше известный под прозвищем Хрюк, за частые по-поросячьи тонкие и пронзительные повизгивания во сне.

— Я боюсь, не пойду, — прячась за его спиной заявила Лакка.

— Дура, денег совсем нет, полвечера впустую шляемся, а там может, повезет, — одернул ее старик Жарко.

— А вдруг это волки?

— Свихнулась что ли от «паленки»? Какие волки в Городе? их здесь уже тыщу лет не видели, — отозвался Валёк, но и сам он не очень-то горел желанием продолжать путь.

Переминаясь с ноги на ногу, они постояли несколько минут молча. Вой не повторялся, и суеверный, животный страх, вызванный им, постепенно ушел. Да и денег в самом деле не хватило бы и на полбутылки портвешка, а в заброшенном цеху можно было найти хотя бы металлолом, да и поспать под крышей пусть и полуразвалившегося здания до завтрашнего обеда было бы приятнее, чем свалиться в грязь у соседского забора.

— Пошли, — скомандовал Жарко, подталкивая вперед напарника и хватая девицу за рукав, — если какая собака там была — ушла уже… чего ей там без жратвы делать-то?

…Мишель сидел на коленях, расправив плечи и чуть откинув назад голову, заливаемый упоительным чувством окончившегося обладания самкой. Инстинктивного, бесконтрольного, по-настоящему природного звериного обладания. Заменить это чувство было нечем, можно было подавлять силой воли и медикаментами, поменять нечастыми оргиями с участием профессионалок, но заменить — нельзя. Стоящая перед ним на четвереньках Саша, уронившая голову, замершая, как мраморная статуя, легонько зашевелилась. Она, аккуратно переставляя в мусоре и пыли руки и колени, развернулась лицом к Мишелю, поняла на него серые, полные счастья глаза и, как тогда, в ресторане, нечеловеческим жестом задрала влево и вверх голову, подставляя ему обнаженное горло жестом полного подчинения своему самцу и вожаку. «Теперь это выглядит прилично и к месту, как угадала момент девочка», — восхищенно подумал Мишель, наклоняясь и символически трогая беззащитную шею зубами.

— А где коньяк? — спросила Саша, когда Мишель развалился, сидя в расслабленной позе на досках ящиков, прислонившись спиной к стене.

Он пошарил в оказавшейся под рукой груде сброшенной одежды, нащупал фляжку и протянул ее расположившейся у его ног на коленях блондинке. Она жадно выпила пару глотков, и опять, как в первый раз, сморщила носик.

— Все равно, — сказала Саша, — это крепко для меня, а ты еще про спирт говорил, я бы тогда вообще сгорела синим пламенем…

Мишель засмеялся урчащим, довольным смехом только что удовлетворенного самца, представив себе, как по телу Александры бегают задорные синие огоньки спиртового пламени.

— Не сгорела бы, — ответил он. — Люди пьют и не горят, а ты чем хуже?

— А ты пил? — с любопытством спросила Саша.

— И не раз, — подтвердил Мишель.

— Серьезно? а как? почему? ну, в смысле, как получилось, что пил? расскажешь? — загорелась каким-то даже странным нешуточным интересом Саша.

— Расскажу, почему ж нет? — пожал плечами Мишель. — Ты ведь не знаешь, где я родился? очень далеко отсюда… может быть, слышала про такое место, далеко-далеко на востоке — Сибирь?

— Там всегда зима и холодно страшно! — простодушно заявила, чуть-чуть гордясь своим невежеством, блондинка.

Мишель искренне расхохотался:

— И еще медведи бродят по улицам городов, а водку пьют из самоваров…Не так уж там и холодно, да и лето бывает жаркое, хоть и не долго…

6

«…тогда я еще жил себе и жил, даже не задумываясь, почему я такой и особо не ощущая собственных отличий от окружающих. Вот только подростком, лет с четырнадцати, когда друзья начинали задирать юбчонки подружкам, оказалось, что меня совсем не волнуют женщины. Впрочем, мужчины — тоже. Но это никого особо не интересовало, считали, что не проснулся еще во мне мужчина, мол, с годами все наладится. Я тоже думал, не углубляясь в детали. Тогда школа и тайга отнимали все мое время. Поселок был совсем небольшой, школа — в соседнем, почти за двадцать километров, многие ребята предпочитали там и жить, при школе было что-то похожее на интернат, а я каждое утро и вечер через тайгу добирался до школы и обратно. Через тайгу было ближе, всего-то верст десять-двенадцать, но и опаснее. Всякие зверушки вокруг поселка жили, не только лоси с кабаргой и лисицы с барсуками…»