Юрий Леонов – Дочки-матери (страница 52)
— …Сейчас мы кашу заварим. Манную?.. Да, манную! А где там у нас манная крупа? Да, манная крупа… Была, была. И куда запропастилась? Помню, здесь была. Просто безобразие форменное! Ну скажите, пожалуйста, разве можно так жить?.. Ага, кто ее сюда переставил? Только не говорите, что я сама. Да, да… Увольте от таких разговоров.
Андрюха вышел в коридор, оттуда на кухню и с недоумением осмотрелся. Сухопарая сгорбленная старуха в темном, с оборочками платье, из-под которого кособочились серенькие туфли, стояла у шкафчика одна-одинешенька. Кроме нее — разве что тараканы шевелили усами из расщелины. Но ведь не с тараканами же беседовала она? Значит, сама с собой. Ну дает!
Пока Андрюха не заперся в туалете, старуха все смотрела ему вслед. По рассказам соседки Зины ее племянник сызмалу рос без отцовского глаза и вовсе от рук отбился. Ожидала она увидеть разбитного и неопрятного шпингалета — вроде тех, кто шмыгают с сигаретками у подворотен, а предстал перед ней этакий светловолосый, румяный херувимчик, одетый в модную футболку и джинсы. Вполне приятный мальчик, не скажешь, что такой из дома сбежать может.
Когда Андрюха снова хлопнул дощатой дверью, старуха изобразила нечто вроде улыбки, поджав сухонькие губы.
«Точно, сторожит, ишь, глазастая», — утвердился в подозрении Андрюха, и хоть бежать отсюда он вовсе не собирался, как-никак слово матери дал, что дождется ее, какой-то бес подтолкнул его к открытому окну.
— Ты куда это, мальчик? — всполошилась старуха.
— А что, разве нельзя посмотреть? — спросил Андрюха, перевесившись с подоконника, за которым зеленел маленький дворик с желтой кляксой песочницы. Ага, вот и пожарная лестница, рукой достать можно. А они входную дверь заперли на замок. Смехота!
Сердито пробурчав, старуха мелкими шажками, будто бы крадучись, пошла, огибая кухонный стол. Что-то в ней поскрипывало и попискивало, мурлыкало даже чуть слышно. Очень смешной показалась Андрюхе такая музыка. Он весело, не смущаясь, разглядывал морщинистое личико, редкие завитушки седых волос, опасливо вздернутые плечи… Была старуха едва повыше его, Андрюхи, и, наверное, чуть помоложе этого дома, где давно уже перекосились и полы, и лестницы, и двери. Просто удивительно, подумал Андрюха, как стоит еще этот дом и как живет еще на белом свете такая сухонькая, в чем душа только держится, старуха.
Над притолокой двери, которая вела в прихожую, висел на загнутой железной пластине сизый, наверное сто лет не чищенный, колокольчик. Дразняще высоко висел он, похожий на грушу: как ни прыгай — не достать. Разве только с батареи отопления…
Андрюха отвернулся, вроде бы разглядывая пустой двор, полюбовался на отраженье свое в темной створке окна, подмигнул двойнику: не дрейфь! Все же не совсем плохое настроение было у Андрюхи — хоть и взаперти сидит, а Москву повидал и в милиции вдосталь наговорился — будет что рассказать дружкам. Оглянувшись на старуху, занятую кастрюлями, он вскочил на батарею и дернул за онемевший пыльный язычок-каплю. Колокольчик отозвался хрипло и немощно: «Хр-динь!»
Старуху даже передернуло от такой вольности. Она притопнула ногой и начала говорить, говорить, нервно встряхивая кудряшками: житья не стало от хулиганов, и самый вредный из них — вот этот, из Коломны, совсем управы на него нет… Очень не хотелось Андрюхе опять оставаться одному, поэтому и выслушивал нотации терпеливо. Наморщив шелушащийся от загара нос, разглядывал железную загогулину, на которой висел колокольчик, и чувствовал себя тем «самым», которого побаиваются даже взрослые. А он и не то еще может, если захотеть…
— Очень старый звонок, — убежденно заявил он. — Надо заменить его на электрический.
— Заменить?! — Длинные пальцы старухи взметнулись с живостью, а голос сорвался на крик: — Почему заменить? По какому праву? Да этот колокольчик, если хотите знать, приветствовал самого Южина. Немыслимые речи! И кто вы, собственно говоря, такой? А?.. Кто ты такой?
— Андрейка, — тихо сказал он, оробев и с удивлением заметив, как распрямилась и выросла вдруг старуха.
— Хм… Анастасия Савельевна. Да-с… Навидалась я вас, таких, кто бы все старое повыкидывал. А с чем останетесь, позвольте спросить? Да-с, с чем? С этими самыми капронами да лавсанами? Покорно прошу избавить!.. В каждой старинной вещи, запомните, молодой человек, есть видимость и есть душа. Вот колокольчик…
Анастасия Савельевна могла бы говорить про висящий Над дверью колокольчик до самого вечера. В этой большой, ныне опустевшей квартире только она, родившаяся здесь, видела колокольчик в его натуральном, парадном блеске, когда, надраенный зубным порошком «Аргези», сиял он бронзой на белой стене. Ей и сейчас казалось, что столь изумительно чистого, заливчатого звона она не слышала больше с того самого времени.
Под этот малиновый перезвон, еще девочкой, она не раз встречала Деда Мороза, за плечами которого виднелась расписная, набитая подарками торба. С той поры кисловатый запах овчины накрепко породнился в ее памяти с рождественскими хлопотами и радостями, точно так же, как медовый чад трубочного табака неизменно пробуждал в ней ощущение крепких мужских объятий. Резкой трели звонка, его звонка, отрывистого и нетерпеливого, она ждала однажды три месяца и восемь дней кряду, бросаясь к двери при каждом шорохе, изнуряя воображение разным вздором, презирая себя за слабость и потакая ей ежечасно. Они прожили вместе недолго, всего каких-то год и два месяца, но Анастасия Савельевна и сейчас еще верила, что он не был по-настоящему счастлив с другой женщиной и только гордость не позволила ему тогда вернуться обратно. Сама же она иной любви и не искала, и не ждала. Даже в ту, опаленную революцией, пору мало кому было понятно такое постоянство.
Анастасия Савельевна могла бы часами рассказывать не только про все, что было связано с бронзовым колокольчиком у некогда парадной двери, но и про сам этот дом, доживающий второй век, и про всех знакомых ей жильцов, начиная с ювелирных дел мастера Нила Львовича Залесского по прозвищу Клизма, который больше был известен на Сухаревке как ростовщик и скупщик краденого, и кончая долговязым Валеркой, успевшим в свои неполных двадцать кончить десятилетку, курсы шоферов, жениться, развестись и, снова женившись, стать папашей сразу двух девочек. Сколько судеб, броских и незадачливых, скандальных и многотрудных, прошло по здешним шатким лестницам! Но кому они ныне интересны, эти судьбы, — как и ее ничем не примечательное бытие? Ну, ценили ее в свое время как отличную телеграфистку, вручали похвальные грамоты и подарки, выбирали делегаткой на слет стахановок… Что с того? У нынешних соседей по квартире — свои разговоры, в которых так трудно разобраться, а еще трудней советом помочь. Ну может ли она подсказать, где купить японский складной зонтик, желательно яркой расцветки; как засолить впрок молочные грузди, которые прежде никто в лесу отродясь и не собирал; через кого можно достать билеты на какой-то очень важный хоккей…
— …Вот все вы так, — ворчала Анастасия Савельевна, поглядывая на Андрюху. — Все вприпрыжку, все без оглядки. А так ведь недолго забыть, как родную мамашу звали. Странные люди — живут так, словно весь век собираются остаться молодыми. А нет, не останетесь, это я вам точно обещаю.
Анастасия Савельевна давно уже привыкла говорить не столько для других — для тех же соседей по квартире, которые вечно заняты и откровенно игнорируют ее слова, — сколько для себя, чтоб не разучиться рассуждать связно и здраво. И каждого гостя, приходящего ныне в эту некогда многолюдную, а нынче почти пустую коммуналку, она мерила одной меркой — способен ли он выслушать ее хотя бы чуть-чуть или совсем оглох человек в сутолоке большого города.
Вот и этот херувимчик сначала ей показался вовсе глухим. Какое ему, мальчишке, дело до чужих переживаний, если и взрослые-то не хотят ее понимать. Поглядит сейчас в окошко да убежит в свою комнату — и весь разговор. Но он все не уходил почему-то, завесив глаза русой челкой, и Анастасия Савельевна торопилась высказать все, что думала по поводу непочтительного отношения молодых к старшим.
— …Все вам кажется, что только сейчас и есть настоящая жизнь, а раньше было не поймешь что, темнота одна и бескультурье, А известно ли вам, что образованнейший человек граф Голенищев-Кутузов проживал в этом доме?
Челка взметнулась над белым, не тронутым загаром лбом:
— Полководец Кутузов?
— Именно в этом доме.
— Вот это да-а!
Словно попав сюда впервые, Андрюха оглядел шеренгу чугунных, выстроенных по ранжиру утюгов, отполированную временем до густо-вишневого цвета рубильную доску, на которой, быть может, шинковал капусту сам великий полководец, и как-то враз поверил, что это не просто старый, доживающий свое дом, а совсем особенное, святое место.
— И такой дом хотят сломать, уму непостижимо! Пусть ломают, вместе со мной, переезжать я отсюда не собираюсь, да, да!
Андрюха и сам удивлялся, почему до сих пор стоит в центре Москвы и портит вид такое дряхлое здание. Поэтому он ничего не сказал в защиту дома, а только спросил, не в той ли комнате, где оказалось сразу две печки, жил Кутузов.
— Кстати, и печки, — на лету подхватила Анастасия Савельевна. — Ведь это же истинные произведения искусства, совершенно уникальные изразцы, музейные экспонаты, а тоже пойдут на слом, вот увидите, увидите, так и будет. По-хозяйски это?..