Юрий Леонов – Дочки-матери (страница 39)
Ее тронула настойчивость, с которой он хотел отвлечь ее от горестных мыслей. Да разве от них так просто отделаешься. Подумалось: характером в папу, и это вполне мог быть ее Васька…
Он привел ее к тому самому шлагбауму и, с важностью взявшись за веревку, свисающую с перекладины, другой рукой подпер бок. Ни дать ни взять — дрессировщик на сцене цирка.
— Фокус-покус!
Напрягшись так, что в круглом вырезе футболки резко обозначились ключицы, Васька потянул на себя веревку, почти повис на ней худеньким телом, и непокорная перекладина со скрипом подалась, разворачиваясь вокруг опоры. Не вверх, как, по давно усвоенной привычке, упорно хотели вздернуть ее мужчины, а вбок. Всего-то хитрости — вбок!
Эффект был столь поразителен для Плотниковой, что мгновение она смотрела вдоль распахнувшейся перед ней дороги на Шошью, как на самое дивное диво. Потом ее обуял приступ смеха. Она смеялась, очищаясь от горечи, до спазм, до колик в животе. А рядом, не выпуская веревки из рук, тонко и заливисто вторил ей Васька.
Из-за кустов выглянули любопытные. Загалдели, ринулись с пригорка к шлагбауму пестрой гурьбой.
Впереди всех, улюлюкая, размахивая руками, несся Шарапов. «Пацан пацаном. И весь нараспашку, — успела подумать Плотникова. — Весь на виду, а я совсем его, нынешнего, не знаю…»
В следующую секунду она уже искала взглядом Карасева. Ей показалось вдруг, что и в его жестах проглянет сейчас истинная, ничем не замаскированная натура. На мгновенья, не больше… Но где же он?.. Где?
Карасев спускался со склона шагом. На широком лице его, вздрагивая, увядала усмешка много повидавшего человека.
«Ну почему ты не бежишь к своему Ваське и не смеешься? — едва не крикнула Плотникова. — Ведь это же так смешно, и все вокруг — свои люди…»
ВСЕ ПРОЙДЕТ…
Галке уже пятнадцать, это так много… Только взрослые, которым больше ничего в жизни не светит, кроме работы и домашних забот, могут утешать себя тем, что они еще — ого-го! Ведомо ли им, что только сейчас, до двадцати, самая жизнь, пока все в тебе трепещет не столько от желаний, сколько от ощущения чего-то необыкновенного, неиспытанного, неминуемо должного нагрянуть. Потом замуж выскочишь, пеленки пойдут да кастрюли, и все… Будешь в зеркало глядеться украдкой, как мать, и толстеть, и расплываться… Такая уж порода у них, Зарубиных. А против породы, всем известно, не попрешь…
Тоскливо было Галке от этих мыслей, а еще более от того, что стояла она на балкончике у конторы совсем одна. Место для нее привычное. Едва окончила восьмой, устроилась на летние каникулы почтальоншей. А почта в этом же здании — длинном одноэтажном бараке. Тут и конторы участков лесхоза да леспромхоза, и комнаты для приезжих. Барак обветшал настолько, что дальние комнаты общежития уже начали ломать, да одумались: новых-то не предвидится. Так и стоят наполовину обрушенные переборки, лохматятся клочьями обоев, наводя на грустные мысли о том, что и весь поселок лесорубов вот так же постепенно хиреет и ужимается, «освоив» окрестную тайгу. Пока караулишь машину с очередной корреспонденцией, чего только не наслушаешься от разного люда, что околачивается на балкончике в ожидании начальства и оказий в райцентр.
Почта давно закрыта, и мать наверняка уже поглядывает в окошко, дожидаясь свою Галинку, а ее и силком отсюда не вытащишь. Сама деньги зарабатывает, стало быть, взрослая, кому какое дело, что припозднилась она на балкончике. Красивая, в фирменных брючках «Монтана», обтягивающих светло-серым вельветом крепкие ноги, в алой футболке, обжавшей круто сбитое тело, и одна. Только в лесной глухомани, как здесь, может твориться такая несправедливость.
За пустырем, по мягкой от пыли дороге трусят, игриво вскидываясь друг на друга, две лохматые шавки. Дорога ведет к дому Агаповых, да там, в тупике, и исчезает, перекопанная картофельными грядами. Вдоль обочины степенно прохаживаются куры под охраной петуха-горлопана… Все дружка с дружкой, лишь Галка одна, как приплюснутое солнце, собравшееся ускользнуть за курчавую спину сопки, как старый, подпирающий небо кедр.
Когда Галка была совсем маленькой, возле конторы росло два кедра, на которых, как елочные игрушки, висели увесистые янтарные шишки. Потом кому-то помешало стоящее ближе к дороге дерево, Его спилили, вершину увезли, а комель, неохватный, чуть не с Галин рост в поперечнике, и по сию пору лежит, втиснувшись в землю, напротив крыльца конторы: ни сесть на него, ни вскарабкаться, только с разбега и можно запрыгнуть на шершавый, веками нарощенный бок.
Галке хотелось вновь и вновь повторять про себя это пока еще не щемящее, а словно бы щекочущее слово «одна». Быть может, оттого, что, жалея себя, она втайне уверена: недолго осталось ждать, где-то совсем рядом ее счастье. Ведь ей уже пятнадцать, и у нее такие тугие груди. Вот кончится лето, уедет она в райцентр, где станет учиться в девятом, в интернате. А там — и Дом культуры, где каждый день крутят кино, и клуб, в котором по субботам бывает дискотека… К тому же одиночество ее ныне столь скоротечно, что толком и не успеть взлелеять это смурное чувство. Вот-вот объявится, как верный телохранитель, Томка-большая, а с нею наверняка Томка-маленькая — сложится вновь их дружная компашка…
А может, все случится совсем иначе. Пока никого нет, выйдет на крыльцо этот приезжий практикант, посмотрит на ее скучающую мордаху и скажет для знакомства что-нибудь занозистое, вроде: «Ну что, курносая, пригорюнилась?» Галка за словом в карман не полезет — отбреет его для начала, чтоб знал, как задаваться. И он тотчас изменит снисходительный тон. Тогда и она скажет ему совсем по-другому, тепло и доверчиво… Что ж она ему скажет, если и сам неглупый — по глазам все прочесть может…
— Привет!
Усмешливо щурясь, под балконом стоял одноклассник Троша Шилов. Резиновые сапоги, в которых он перебрел речку, возвращаясь с сенокоса, блестели как лакированные.
— А-а, ты…
— Все почту караулишь? — с подковыркой спросил Троша.
— Тебя дожидаюсь, Шилов!
— Вот я и вижу. Только напрасный труд. Не выйдет он, точно.
— Неужели? — негодующе взглянула Галка. — Но и по-твоему тоже не выйдет! Никогда! Понял, Шилов? Караульщик нашелся…
— Да? — переспросил Троша, огорошенный не столько словами, сколько выплеснувшейся с ними озлобленностью, совсем не детской. — Ну, жди, жди.
— Разрешаешь, значит?
Внимательно поглядев, как кривятся в ехидной улыбке ее губы, он повернулся и пошел прочь, ничего не сказав более.
Когда-то Галке нравился Троша, спокойный и рассудительный, весь в отца. А теперь даже подумать было смешно о таком ухажере: глаза большие, рот маленький, как у девчонки. К тому же вдруг оказалось, что он ниже ее ростом на пол-ладони. «С таким и по улице пройтись стыдно, не то что… а он еще и подкусывает. Караульщик нашелся…»
Подружки припылили вскоре. Огромное на закате солнце щедро позолотило их волосы. У Томки-большой они были потемней и туго стянуты резинкой в хвостик-закорючку. У Томки-маленькой — густой завесой скатывались вниз; скрывая хрупкие бугорки лопаток. С тех пор как у нее отросли на зависть подружкам столь длинные темно-русые волосы, она расчесывала их до пушистой разлетистой взвеси и носила ее, выпрямившись, как знамя.
Втроем было гораздо легче делать вид, что они собрались возле конторы просто так, поотираться о вышорканные до лоска перила балкона, потолкаться да похихикать всласть по поводу, а без повода еще слаще… И толкались, и хихикали, и затихали все вдруг, прислушиваясь, не скрипнут ли половицы в старом бараке, где нынче остался ночевать только Он.
Уже лягушки порывались заладить в низинке свое занудное «тыры-пыры», да тоже примолкли ненадолго, выжидая момент. Уже туман тонкой поволокой выстлался вдоль распадка и пока еще розовел. А парень все медлил, залетный, хоть самое время было выйти и покурить…
Андрей приехал в Кедровку на преддипломную практику месяц назад. В отличие от прежних лет, когда собиралась в тайгу шумная компания однокурсников, послали сюда будущего лесовода одного, чтоб все выглядело без иллюзий, как в той жизни, что ожидала его.
Воспитанный в семье землеустроителей, Андрей с детства привык к тайге; и шишковал, и охотился в ней, ориентируясь в чащобах не хуже, чем в родном городе. Он твердо считал, что после распределения приживется в любом, самом глухом месте, лишь бы начальство попалось справедливое, без капризов. И вот — Кедровка. Не самый дальний угол в Приморье. В поселке клуб, школа и целых два магазина — наследие первых послевоенных лет, когда растущей среди разлива Уссурийской тайги Кедровке сулили славные перспективы.
Старожилы рассказывают ныне как легенду, что в те годы лесорубы ходили на работу из поселка пешком. Сейчас их возят отсюда с комфортом, на автобусе туда, где еще остались стоять стройные вековые деревья. Ближняя лесосека — за триста километров от Кедровки, дальняя — за шестьсот. Пока едешь до места — душу вытрясет на ухабах. Десять дней на работе, четыре дома. Такая вот арифметика, вахтовым методом называется.
Не нравится Андрею этот метод. Соседи его по общежитию — лесорубы, загульные, заводные парни. Четыре дня, что отпущены им на отдых, в комнатах дым коромыслом: ни отдохнуть, ни выспаться толком. А потом всю декаду так тихо бывает, особенно под вечер, хоть криком кричи.