Юрий Лавут-Хуторянский – ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ (страница 1)
Юрий Лавут-Хуторянский
ОПЫТНЫЙ ОБРАЗЕЦ
ЧАСТЬ 1
КЛЯЗЬМА
Божий дар оплачивается получателем.
Претензии к Константину Картушеву были предъявлены за три предыдущих года, разом за все концерты, все сборы и все доходы, как будто ничего не расходовалось ни на аренду залов, ни на транспорт и проживание, ни на оплату персонала – как будто вообще никому ничего не платилось. Хотя он и не знал этих цифр, не следил и не контролировал, всё было доверено старому дружку Тимофею Балакину, с которым работал уже давно и от которого получал свои обговорённые наличные. Следователь спрашивал: а как же это у вас, заслуженного и опытного человека, так получилось, что во всех отчётах продано по сто пятьдесят четыре билета, в каждом отчёте одинаково? Как же такое можно было подписывать? Константин ругал себя дураком и спрашивал про Тимофея Балакина, но следователь от вопросов уходил и не верил, что с такими большими деньгами могла быть такая простецкая, или даже глупая, схема работы.
Успокаивал Коля Седых, налоговый консультант, которого советовали нанять знакомые продюсеры, попадавшие в подобные переделки. Это был невысокий квадратный человек с весело торчащей во все стороны сединой и неистощимым оптимизмом, несколько, правда, искусственным, но всё равно поднимавшем настроение. Этот его удивительный консультант по налогам – так он сам просил себя называть – говорил, что исчезнувший Балакин всплывёт на суде. Сам в прошлом следователь, он знал бесконечное количество баек про полицию, судей, следователей и всю эту систему надзора и наказаний, выглядевшей в его рассказах беззалаберным весёлым бардаком, а был, на самом деле, специалистом по специфическим связям с православными налоговиками и генералами. Картушев встречался с Колей, потом с отцом Геннадием, потом с кандидатами в свидетели, потом с какими-то людьми, которые, по словам Коли, обязаны были на него взглянуть, потом опять с Колей, потом опять со следователем. И так по кругу, с бесконечными деталями о заключённых когда-то договорах, про которые он и не слыхал, но теперь должен был хорошенько запомнить. Тоска душила его от всей этой мути и, к тому же, он понимал, что опять реальна тюрьма, годика эдак на три.
Все, абсолютно все знакомые уже всё знали: показания собирались и у музыкантов, и у агентов концертных фирм, и даже у сотрудников билетных касс и гардеробщиц. Спрашивали и про него, и с кем работал, и про семью, и про деньги, и про то, сколько крючков было занято на вешалках.
Первым решением было упереться и не платить, выйти через знакомых чиновников в высокие ментовские инстанции и там договориться о компромиссе. Он и вышел – и разговоры-то были хорошие, но ничего не менялось. Опять разговоры – и снова ничего. Коля потом сказал: благодари бога, что тебя на этих разговорах не повязали, они специально тянули время, решили всё у тебя забрать подчистую. На каждой их встрече Коля был в хорошем настроении, балагурил и быстро вертел в ухе карандашом, говорил, что нужно только отдельные слова подправить. «Нету у них доказательной базы, Константин, ну, нету. Хоть и неправильно ты там наговорил, плохую позицию занял, но это мы поправим. Отдельное слово – это ничто, пыль, ну, ошибся ты, не уловил смысла, а теперь хочешь поправить одно-два слова. Одно-два – это нормально. Плохо, когда они собираются вместе, эти слова, в составе, так сказать, организованной группы. Сразу другая статья – понимаешь? Это же твоя тема – слова и песни, да, Константин?
– Нельзя всё отрицать, – сказал Коля через пару месяцев, к тому времени уже не такой развесёлый, – типа ты чистый-чистый, аж блестишь. Следаки у тебя получается все в дерьме, а ты типа в Версаче. Тогда у них сразу азарт на тебя, они ж легавые, гончие. А зачем нам их азарт? Вот есть бумаги, целая куча – следаки работали, в поте лица своего собирали. Понимаешь? Не сами по себе, типа им музыка не нравится, так давай посадим композитора! Нет, они службу несли! Причём мало оплачиваемую. А теперь ты говоришь, что всё не так, что эта куча не твоя, а Балакина, и вообще плохая, да? Говоришь, что поддельная, да? Хорошо! Допустим! И что? Выходит, надо следователей этих судить вместо тебя. Хорошо бы, да? Но я не смогу. Может, у тебя получится их посадить, а? А что, пусть посидят, ничего страшного не случится: у них спецзона, спорт, брюхо уйдёт, года на два всего посадят-то – мелочь, пусть посидят, подумают о жизни своей, да? Посадишь негодяев?.. Никак? Вот! Не получится у нас, согласен? Хорошо! Но ведь кто-то должен сесть, понимаешь? Куча бумаг! Время потрачено, силы, служба! Если не они, тогда ты должен сесть. Шучу, конечно, но ситуация сложная. Куча бумаг требует, кричит просто. Большая куча. А чем куча выше, тем она круче. Это по геометрии мы с дочкой проходили – я смеялся, а она: папа, что ты смеёшься? А я что ей объясню? Коля повертел карандашом. Вот у нас как раз такая, высокая…
Давай-ка ты заплати, что государство просит, – посоветовал Коля Седых, – а потом уже будем судиться год, может и два – но зато ты всё это время на свободе. Только жаловаться и скандалить в прессе не надо. Тишина! Тишина нужна и покой, журналюг хоть посылай прямым текстом, но молчи, а то в рожу им плюй. Ты ведь тоже, как я понимаю, не хочешь больше сидеть, жизнь обдумывать, разбирать её по молекулам. Говорят, если дерьмо разобрать по молекулам, то оно уже и не пахнет. Это не про тебя, это про любого можно сказать. В человеке молекулы закручены в комочки, а если их развернуть, то они размером аж как макарона, и на этой макароне всё про тебя записано, мелко-мелко, но всё, от и до. Вот бы можно было бы прочитать что там записано, да, Константин? Где мы будем лет через пять. Ты бы хотел? Нет? Правильно. Я тоже. Живи сегодня!
Помимо денежных потерь и опасности ареста, Картушева огорчали собственные реакции. Мог раскричаться, грохнуть что-нибудь об пол, два раза разбивал машину, опять стал выпивать, опять начал курить траву. Был момент, чуть не бросил всё и не уехал из страны, от семьи…
И вот сегодня! Господи боже мой! Ура! Ура!! Как только он открыл дверь, Коля закричал: – Всё, Константин! Всё! Финиш! Поздравляю, можем расслабиться!
– Коля, хватит! – он не смог сдержаться и почти выкрикнул, – этот прикол я уже слышал! Мы договорились: под результат! Меня больше не волнует хватает тебе или не хватает!
Коля почему-то обрадовался:
– Мил-человек! Ты слышишь ли меня, а? Закончено, говорю!
– Шутишь? – мрачно спросил он.
– Нет, не шучу, – серьёзно сказал Коля и держал паузу, что было странно.
– Что значит: всё? Что имеется в виду?
– Что значит всё? Это значит: всё, дело закрыто! Завтра получишь бумагу!
Константин смотрел ему в глаза: – И что, окончательно?
– Окончательней не бывает, – не отводя взгляда, сказал Коля.
Они просидели допоздна, вспоминали всякие свои хитрости и понимали сейчас какие это были глупости – и смеялись. Пили на этот раз Колин коньяк, резковатый и дешёвенький.
– Песни вот твои, смотри – что там? Настрой, да? Друга-подруга, приехал в ночь – уехал прочь – всё не важно, важен настрой, да? За него тебя народ и любит. И у нас с тобой сегодня настрой хороший почему? Почему мы в порядке? Потому что всё правильно было потрачено! Так что не жалей. А что какой-то капитан обзывал тебя, а ты при нём плакал – забудь, так надо! Жаловаться бесполезно, он выполняет свой долг. Не перед тобой, а перед Родиной. Это мы с тобой выполняем долг перед собой. А он перед записывающей камерой, и должен ругнуться на подозреваемого ненароком, потому что служба такая! И опасна, и трудна, и начальству совершенно не видна, вот так. Органы, которые никто не любит, становятся органами насилия. Народная мудрость! Кто сказал? Никто не знает! А песни твои все знают! Не твоя там, случаем, музыка-то? Нет? Минков? Можешь его привести, познакомить – Коля приложил три пальца правой руки туда, где мог быть левый погон – вот был бы мне оттуда плюс, песня-то любимая. Умер? Да ты что!
– Коля, у меня там еще штрафы и пени на девяносто миллионов.
– Я в курсе, Константин, я про это и говорю. За что штрафовать заслуженного деятеля искусств? Не порядок, будем хлопотать!..
Решил никому сейчас не звонить. Домой ехал осторожно, выбирая объездные улицы, чтоб не попасться дорожному ментовскому зверью. Заехал только в ночной магазин, купил шампанское и два странных круглых ананаса. Подъехал – окна тёмные. Елена никогда его не расспрашивает: что да как, почему поздно – из принципа, видно, доверяет, красота моя. Но это же воля какая, чтоб ни разу не спросить. А там у него ещё две красоты сопят… шлагбаум медленный, а вот и свободное место, тишина, вылезаем, ах ты ж, грохнул дверью. Смотри-ка: удар – и сразу испуг, а при этом тишину всё равно слышишь. Подъезд – это же нора вверх с боковыми ходами. Нора в небо – неплохо… Он вошел в квартиру, тихо повернув ключ в замке. Дверь в детскую они оставляли открытой, чтоб трехлетняя Соня не боялась, а если проснётся, чтоб могла прийти к ним ночью. Вытащил из холодильника сыр, оливки и помидор. Чертыхнулся, вспомнив про шампанское и ананасные мячи в машине. Сидел, писал в блокнот и одновременно жевал сыр с любимыми тонкими галетами, но было так себе, невкусно. Погасил свет на кухне и залез под одеяло, рядом с укрытой своим Еленой, высунувшей наружу тонкую голую ногу. Снова осторожно вылез, вернулся на кухню и там, в полутьме, ещё полчаса записывал в блокнот…