Юрий Курочкин – Золотой поезд. Тобольский узелок (страница 8)
Они побежали к паровозу. Ребров протянул жезл:
— Красноперов! Едем! Держи путевку. Сквозная по главной.
Мягко снялся с места и двинулся вперед в неизвестность поезд с золотом. Звуки паровозных гудков все шире и шире расползались над городом, а поезд развивал предельную скорость. Золотой запас мчался дальше и дальше по главной в Москву.
В Невьянске в комнате дежурного сидят штатские люди с маузерами на боку. Один из них, высокий, с черной окладистой бородой и золотыми зубами, басит в телефонную трубку:
— К черту. Бросьте заниматься мелочами. Здесь полмиллиардом пахнет. Шлите немедленно отряд ко мне на вокзал. Поезд подходит.
Черный бросил трубку и перебежал к другому телефону:
— У семафора?.. Не пропускать назад, если попробует удрать! Переведите стрелки, как только пройдет.
— На перрон! — закричал он людям, сидевшим на деревянном диване. — Подходит!
Люди с маузерами вышли из комнаты. Из зала третьего класса высыпала толпа вооруженных мужиков.
На заводской дороге, по ту сторону полотна, послышался дробный топот сапог, смутный говор людей, задребезжало и залязгало железо, словно там перекатывали железнодорожные тележки на чугунных колесиках. На минуту шум затих. Послышалась команда:
— Разомкнись! Ложись!
Защелкали затворы винтовок. Снова покатили куда-то чугунную тележку.
— Тарабукин! — прокричал голос из темноты.
Чернобородый с фонарем в руке подбежал с краю перрона и, приставив ко рту полусогнутую ладонь, крикнул:
— Как подойдет — по крыше!
— Ладно, — ответил голос, и за полотном все стихло.
Вооруженные люди на перроне кучками попрятались за скамьи, за ларек, за керосиновый бак, за изгородь станционного садика.
Далеко за станцией зеленый фонарик семафора висел высоко в воздухе. Отдаленный шум скатывающегося с горы поезда донесся до слуха и затих. Зашумело ближе. Сперва запели, потом задрожали мелкой дрожью рельсы. Из-за поворота вылетели две ярких точки и понеслись на семафор. На платформе вдруг стало светлее.
— Тра-та-та!.. — неожиданно ворвался в шипение паровоза пулемет. На паровозе затормозили. Страшный толчок потряс вагоны. Посыпались вылетевшие из рам стекла. Из окон раздались голоса:
— Спасите!
С подножек прыгали полураздетые пассажиры: мужчины, женщины с детьми на руках. Сбились в кучу.
— Ракету! — крикнул Тарабукин.
Сзади треснул выстрел. Зеленой змеей взвилась в небо ракета и рассыпалась над пассажирами. Со всех сторон бежали вооруженные люди, сжимая поезд в кольцо.
Рядом с Тарабукиным бежал здоровенный парень в войлочной шляпе. Винтовка казалась игрушечной в его узловатых руках. Брюки навыпуск смешно раздувались клешем, когда он большими прыжками перескакивал через железнодорожную колею.
— Масло с яйцами! — ругался он, разглядывая выскочивших пассажиров. — У комиссаров бабы золото возят!
Тарабукин на бегу наткнулся на какую-то мягкую кучу. Он поднял фонарь и увидел на земле женщину. Она лежала, раскинув руки, а около нее жались притихшие в испуге ребятишки.
— По местам! В вагоны! — закричал Тарабукин, размахивая маузером.
Пассажиров загнали в вагоны.
— Что за поезд? Где золото? — снова кричал Тарабукин, хватая главного кондуктора за шиворот.
Толстый кондуктор в испуге спрятал голову в плечи и забормотал:
— Почтовый уральский…
— Где комиссар поезда? — взревел Тарабукин, замахиваясь рукояткой маузера.
— Комиссар? — лепетал главный. — Комиссар в вагоне номер два, третье купе.
— За мной! — бросился ко второму вагону Тарабукин, оттолкнув кондуктора.
Малый в войлочной шляпе в два прыжка обогнал его и первым заскочил в вагон.
— Эй, выходи! — толкнул он ногой дверь купе, не решаясь открыть ее. — Хуже будет. Выходи! Масло с яйцами!
Тарабукин тихонько подкрался с противоположной стороны коридорчика, осторожно дернул дверь за ручку и отскочил в сторону.
Дверь открылась: на нижней полке спокойно сидел полный пожилой человек в очках — волосы бобриком.
— В чем дело? — спросил он.
— Сдавайтесь! Застрелю! Ты Ребров? — заорал парень в шляпе.
— Ты комиссар золотого поезда?! — закричал Тарабукин, подняв маузер.
Полный человек улыбнулся, вынул из кармана бумажник и протянул Тарабукину удостоверение.
Удостоверение.
Предъявитель сего т. Нечаев Александр Васильевич командируется Областным Советом в Нижне-Тагильский, Чусовской и Кизеловский районы по делам Областного Совета. Всем советским организациям предписывается оказывать т. Нечаеву всяческое содействие.
Председ. Обл. Совета
— Не тот, сволочь! — выругался Тарабукин. — Прохлопали пол миллиарда. Говорил: узнайте точно, здесь ли поедут. «Здесь, здесь…» Теперь они уже по главной, наверное, за Каму перемахнули.
— Так мы при чем тут? — оправдывался парень в шляпе. — Телеграфировал из Таватуя начальник станции, ему из Екатеринбурга свой человек сообщил…
— Свой человек, — передразнил Тарабукин. — Дурак, а не свой человек. Губошлепы! Надо по линии дать знать, чтобы ловили. — Тарабукин захлопнул дверь купе и повернулся к выходу.
— А этого куда, комиссара? — спросил парень, указывая на дверь купе.
— Всех советских в штаб, в завод, — распорядился Тарабукин и исчез в дверях вагона.
Нечаева вывели на платформу. Из других вагонов к нему присоединили еще несколько человек. Парень в шляпе крикнул кому-то:
— Давай охрану!
По платформе бегали люди, вооруженные старинными берданками, палашами и пистолетами, будто кто-то раздавал тут оружие из музея. Через несколько минут к арестованным подошел небольшой отряд столь же странно вооруженных людей, и процессия двинулась. Конвойные гнали арестованных по булыжникам заводского тракта. Сутолока станции сменилась ночной тишиной. Невьянская башня, наклонившаяся набок, темнела вдали.
Шли долго и медленно, пока не показался большой двухэтажный деревянный дом. Арестованных ввели во двор, крытый навесом, потом в темную комнату.
— Ну, вы, масло с яйцами! Сидеть спокойно, — сказал старший конвоир и замкнул дверь.
— Так. Попали к эсерам в гости, — сказал Нечаев. — Ну, ребята, утром виднее будет. А пока ложись спать. Чего зря нервы трепать. — Минуту спустя он забормотал: — Вот лешие! Очки мои забрали — ни черта не вижу.
Арестованные легли, но никто не мог заснуть до утра.
Светало, когда из Невьянска длинной колонной уходили в леса пестро одетые и разнокалиберно вооруженные люди. Это отступали правые эсеры.
С двух сторон дороги от времени до времени словно откупоривались гигантские бутылки — это ухали пушки броневиков. В двухэтажном доме у Невьянского завода арестованные чутко прислушивались к звукам пальбы. Они не знали, радоваться ли им или ждать смерти.
— Эй, вы, масло с яйцами, — вдруг прокричал в окно знакомый голос. — Держи гостинцы!
В тот же миг со звоном посыпались осколки оконного стекла. Что-то тяжелое влетело и с шипом покатилось по полу. Через мгновение ударил вихрь и задрожали стены. Взрыв! Все, кто был в комнате, упали на пол.
Нечаев поднялся первым, бросился к окну и выглянул наружу. Пустынные улицы упирались в поле. Ставни соседних домов были закрыты наглухо. Где-то тявкали собаки. Ни одной живой души не было видно. Нечаев, несмотря на свою грузность, легко спрыгнул на деревянный тротуар. Добежал до первого перекрестка — там было так же пустынно, как и на других улицах. Он вернулся обратно.
— Ребята, утекли эсеры. А ну-ка, кто ранен?
Осмотрели друг друга. У одного оказалась расцарапанной щека. Другой держался за ухо. Никто серьезно не пострадал.
— А бомбы-то у эсеров никудышные. Сами состряпали, наверно, — засмеялся Нечаев.