Юрий Курочкин – Легенда о Золотой Бабе (страница 5)
В назначенное время, взяв с собой реферат, я пришел в библиотеку. В читальном зале было немного народу: лишь две заочницы с унылым видом листали подшивки «Уральского края» да. какой-то солидный дядя в очках азартно выписывал страницу за страницей из «Горного журнала». Наркис Константинович Чупин и Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк спокойно глядели со стен из багетных рам на эту мирную картину. Привычная, давно знакомая рабочая обстановка.
Прошло десять минут, прошло полчаса, а тот, кого я ждал, не появлялся. Я уже стал жалеть о потерянном вечере, когда вошел юноша. Нет, не Сурен. Совсем другой.
В темной рабочей куртке из чертовой кожи и в кирзовых сапогах, робковатый и нескладный, он являл собой полную противоположность тому, кого я ждал. Простоватое лицо с детскими ямочками на щеках могло бы, пожалуй, вызвать симпатию, если бы не глаза. Темные, колючие, они, казалось, хотели просверлить меня.
Подойдя, он остановился, словно раздумывая — поздороваться или нет. Но не поздоровался и сел, хотя я встал навстречу ему.
— Так что вам стало известно о Золотой Бабе? — спросил он без предисловий, пристально глядя на меня.
Как?! И этот о Золотой Бабе? Постойте… постойте… А может быть, именно он и писал ту — странную — записку? Конечно, он. Но почему говорит так строго и… не совсем вежливо? Смущенный прямым и колючим взглядом собеседника, я несколько неуверенно ответил:
— Да кое-что все-таки стало известно… Это, знаете ли, не так просто…
— Я думаю! — перебил он меня. — Итак, где тетрадь?
Нет, каков?! Он не просит, а требует… Вот это нахал! Как можно спокойнее я с достоинством заметил:
— Тетрадь, с вашего разрешения, у меня с собой. А вот с кем имею честь?…
Он с возмущением посмотрел на меня:
— Дайте сюда тетрадь, тогда будем разговаривать.
— Но позвольте…
— Дайте мне тетрадь, — упорно повторил он.
Я наконец взорвался:
— Послушайте, молодой человек! Мало того, что вы мистифицируете меня каким-то нахальным… да, да — нахальным… своим письмом, мало того, что я больше месяца трудился для вас, перерывая Гималаи книг, и что я уже сколько времени названиваю по вашему телефону, так вы еще забываете прибавить слово «пожалуйста» к вашей обаятельной просьбе дать вам тетрадь! А я пенсионер, и меня ждет своя работа!.. И я не обязан. Да-с!
Лицо юноши стало меняться. Отмякла жесткость взгляда, появилась нерешительность, сменившаяся затем самым простодушным удивлением.
— Какое письмо?.. Какой телефон?.. У меня нет телефона…
Он еще отпирается!
— А это? — я с возмущением сунул ему под нос злополучное письмо.
— Это не мое… Я не писал его!
Настала моя очередь удивиться:
— А чье же это письмо?
— Я… не знаю.
Мы оба растерянно помолчали.
— Так что же вам от меня угодно, милостивый государь?
— Мне нужна моя тетрадь. И… деньги, которые были в ней.
Я опешил.
— Знаете что… Давайте разберемся по порядку…
И мы начали разбираться. Начали в шесть часов в читальном зале библиотеки, а закончили в полночь у меня дома. Рассказ Миши (так зовут моего нового знакомого) заслуживает отдельного изложения, и я не премину это сделать дальше. Пока же скажу, что тетрадь, которую искал Миша, была в самодельном парусиновом переплете с тесемочками. А мой гость — фотограф — показался ему подозрительным.
С этим я позволил себе не согласиться: людям надо верить!
Много дней мы ждали возможного прихода фотографа Сурена. Но он, словно почуяв что-то, не появлялся. Зато мы всласть наговорились за это время с Мишей и очень подружились. Мне давно не хватало юного друга, так любящего свой край, так умеющего слушать (о, это большое искусство, свидетельствующее о бездне других хороших качеств!), которому я мог бы передать свои знания о крае, накопленные в моей голове и в моих архивах за пятьдесят с лишним лет краеведческих занятий.
Но вчера фотограф попался-таки мне. Он прохаживался по набережной около плотины с неизменным фотоаппаратом через плечо и беспокойно оглядывался по сторонам. Мое появление явно не обрадовало его. Он даже попытался укрыться за толстым тополем.
Но когда понял, что это бесполезно, то выдавил из себя подобие улыбки и поспешно — даже слишком поспешно — направился ко мне.
— А!. Здравствуйте, глубокоуважаемый… Простите, что был столь неаккуратен. Болел. Этот идиотский вирусный грипп… Но я вам непременно занесу ваши карточки.
Он хотел улизнуть, но я взял его за пуговицу:
— Да, да, пожалуйста. Я очень прошу вас. Хотя бы завтра, часов в семь. Конечно, в библиотеке.
— М-м… Завтра я, вероятно, не смогу…
— Нет, я очень прошу вас: зайдите завтра. Тем более, мне надо передать забытую вами бумажку.
— Какую бумажку? — с улыбкой спросил он, хотя глаза были злыми.
— Довольно странную: «Толстуха — четверг…»
Фотограф смутился.
— Да… я, кажется, забыл… Дайте же эту бумажку, пожалуйста!
— К сожалению, не могу. Она дома. Если хотите, могу завтра принести ее. И адрес шамана Золотой Бабы, как обещал в прошлый раз.
— Хорошо, завтра так завтра. А сейчас, простите, спешу.
Я освободил наконец его пуговицу, и он почти побежал от меня, придерживая рукой трепыхающийся фотоаппарат.
Я свернул в переулок. Но что-то заставило меня через минуту осторожно выглянуть из-за угла. Мой фотограф словно никуда не убегал. Он стоял у парапета набережной и разговаривал с толстой накрашенной дамой., «Не «Толстуха» ли это? Ну и вкус», — подумал я…
Сегодня на целый час ранее назначенного я пришел в библиотеку и уселся на свое постоянное место, чтобы в ожидании фотографа пополнить эти записи.
Кстати, мой реферат неожиданно пополнился интересной находкой.
Николай Веселовский в работе «Мнимые каменные бабы» приводит много весьма ценных соображений, полемизируя с Уваровым, Домбровским, Ганушем, Нарушевичем, Костомаровым. Конечно, Золотая Баба — не из семейства каменных баб, с этим нельзя не согласиться…
Миша в соседней комнате, где-то под потолком, роется в «Записках УОЛЕ». Сердитый. Он уверен, что фотограф — жулик. Ах, Миша, Миша! Ты милый парень, но ты, конечно, ошибаешься. Людям надо вер…
(На этом записи обрываются. На странице темнеет какое-то ржавое пятно.)
Тетрадь вторая
ВОСПОМИНАНИЯ СТАРШЕГО ТОПОРАБОЧЕГО МИШИ ЛЕБЕДЕВА
Я должен подробно описать эту историю, чтобы не забыть ничего, так как, мне кажется, она еще не окончена и за нею может крыться что-то значительное.
Она началась в тот день, когда в нашем стройуправлении выдавали зарплату.
Старший геодезист Иван Петрович, с которым мы в тот день разбивали трассу водопровода на дальнем участке, решил закончить работу пораньше.
— Ты того… Управься уже сам… Мне к начальству успеть надо, — сказал он, поглядывая на часы.
Я знал, куда нужно было успеть Ивану Петровичу. Его Марья Ивановна — весьма решительная женщина. Она обычно подстерегала нашего геодезиста у кассы и, нагрузив сумками и авоськами, под собственным конвоем отправляла домой, тогда как Ивану Петровичу это было «решительно ни к чему», — ибо так любимого им пива дома не полагалось даже в получку.
И все-таки Иван Петрович славный мужик. Это он зазвал меня к себе топорабочим, когда я пришел наниматься на стройку обязательно бетонщиком. Он убедил меня, что в бетонщики нужны люди посильнее и постарше, что бетонщиков на стройке и так достаточно и что если в современных романах и повестях молодой человек на стройке всегда только бетонщик или монтажник, то это не значит, что народному хозяйству не нужны рабочие других специальностей. А толкового рабочего, годного в помощники геодезисту, найти бывает куда труднее, тем более что бетонщик — специальность отмирающая: везде в дело дает сборный железобетон.
В прочитанной за мои семнадцать лет литературе героев-геодезистов не встречалось, но я со вздохом вынужден был согласиться идти в топорабочие, потому что вакансий бетонщиков не оказалось.
Вскоре я поблагодарил Ивана Петровича за хороший совет. Во-первых, в литературе и в истории, оказывается, известно немало выдающихся геодезистов: только мы о них, к сожалению, мало знаем. И, право, если я в будущем стану хорошим геодезистом, многие из моих желаний могут осуществиться: осваивать новые районы страны и при этом быть первым, тем, кто пролагает путь остальным, — разве этого мало?
Во-вторых, сама работа оказалась не столь уж легкой, как думалось мне вначале: требовала много внимания, сообразительности и знаний. А освоить нивелир, установить его по уровню за полторы-две минуты, как это почти шутя делает Иван Петрович, — это тоже чего-нибудь да стоит. Тем более, что в полевых условиях, в тайге, когда иной раз дорога каждая минута светового времени, такой момент может оказаться залогом успеха изыскательской партии, — так сказал Иван Петрович. В-третьих, геологический институт, как сказал Иван Петрович, можно окончить заочно, если все время работать при этом деле.
Когда Иван Петрович ушел, я уложил теодолит и нивелир в ящик, протер и свернул мерную ленту, отнес инструмент в прорабку и только тогда не спеша пошел в управление — все равно очередь у кассы должна была рассосаться через час, не меньше.
И очень хорошо, что шел не спеша и не кратчайшим путем к трамваю, а поквартальными зигзагами, как любил в детстве. Иначе я бы не встретил Павлиновну, и тогда…
А детство мое прошло именно здесь — на старой городской окраине. Радостно было смотреть на серые коробки новых четырехэтажных домов, подымающихся из-за почерневших от времени и заводского дыма хибарок с обязательными ставенками на окнах — то синими, то зелеными, то коричневыми. Тут, в этих домах, и моя доля труда. Вон для того — углового — мы с Иваном Петровичем разбивали оси. К тому — желтому, что выходит в переулок, — «тянули» теплотрассу. А у детского садика задавали отметки под планировку. Значит, есть тут доля труда и старшего топорабочего Михаила Лебедева! Правда, младших рабочих в штате нет: дополнительных помощников Иван Петрович берет по потребности у прорабов на час-два из числа свободных подсобников. Но это уже детали, о которых можно не упоминать.