Юрий Кургузов – Кольцо Изокарона (страница 36)
— Из-за Луны, — как эхо повторил он.
И вдруг…
И вдруг я что-то почувствовал.
Но сначала и сам не понял — что…
Однако, видимо, э т о же почувствовал или ощутил какой-то подсознательно-глубинный всплеск в моем мозгу и Горный Учитель. Его сухие пальцы сдавили мне плечо как капкан:
— Что?! Что?..
Прошла еще секунда… две… пять…
И внезапно все стало ясно как божий день — монстр здесь, совсем рядом — Кольцо Изокарона зажглось на моей руке неумолимо-горячим огнем…
Проклятое кольцо зажглось неумолимо-горячим огнем, я вскрикнул, а глаза колдуна сверкнули отраженными в них свечами:
— Что?! Что вы ощущаете?..
И тут всё разом исчезло. Всё — не в смысле замок, Горный Учитель и остальное, а боль и жжение в пальцах. Кольцо снова было холодным.
— Почему молчите? — рявкнул колдун. — Говорите! Он здесь?
Я же как воды в рот набрал. Наконец слабо помотал головой, стряхивая оцепенение:
— Н-не знаю…
— Но вы что-то чувствовали! Что это было?
Я заторможенно развел руками:
— Не знаю… Вроде бы кольцо… Но только на миг, а потом все прекратилось.
Он клацнул зубами и точно ищейка стал озираться вокруг, втягивая ноздрями воздух. Это продолжалось с минуту; на лбу колдуна выступил крупными каплями пот, глаза едва не вылезли из орбит, а дыхание сделалось прерывистым и тяжелым. И — наконец он еле слышно прошептал:
— Близко… Зверь — близко. Но почему не идет в замок? Неужели не слышит зова кольца или что-то его отпугивает, отвлекает?..
Я деликатно помалкивал, обозревая мрачный чертог с темными сводами и зоологическим музеем на стенах. Да и что остается делать несчастной мормышке, пока незадачливый рыбак не находит себе места от того, что у него не клюет? Горевать? Как бы не так! Деликатно помалкивать! Это же, в конце концов, их проблема — ловца и добычи, но уж никак не мормышки.
И вдруг…
И вдруг я почувствовал, что воздух посреди зала сгущается, уплотняется, наполняясь мельчайшими красноватыми искрами и бликами, — так, словно, скручиваясь в непонятные разноцветные спирали и протуберанцы, стремится тем не менее обрести некую относительно устойчивую форму, — то ли усеченного конуса, то ли зыбкого цилиндра. А еще, еще я почувствовал, что виновник и творец этого дива — совсем рядом… К тому же в голове внезапно возникли какие-то непонятные, странные, страшные слова, которые я воспринимал не ухом, но — сознанием (или же — подсознанием)… Слова, которых я не понимал, а только слышал, но и, лишь слыша, — содрогался, потому что ощущал их всем своим существом, — и существу моему слова эти были глубоко п р о т и в н ы.
А потом прямо как в сказке перед нами возникла точно округлая клетка из мельчайшей звездной пыли, и в той клетке…
Ну нет, это уж слишком! В той клетке металась, кружилась, беззвучно ревела… Лилит… Да-да, убитая, мертвая, разделанная, как туша на бойне, лишенная в Каменной Пустоши головы Лилит, которая сейчас снова была передо мной, целая и невредимая, и билась о невидимые прутья своей сияющей клетки, а в вихре ее судорожных теловращений проглядывали то звериные, то человеческие черты.
Я было попятился, но забыл, что пятиться-то некуда, и, по-дурацки оседлав стул, нечаянно смахнул со стола и едва не разбил бутылку с вином.
Горный же Учитель, напротив, скрючившись, словно хищная птица, выдвинулся вперед, и глаза его, острые и беспощадные как кинжалы, буквально сверлили и жгли это кошмарное видение, жгли Лилит, которая корчилась и извивалась, и ее не слышимые ухом жалобные крики, стенания и вопли все равно отдавались где-то в подкорке полукошачьими-получеловечьими стонами.
А колдун зычно проговорил:
— О заблудшая во Зле душа! Ты не человек, но ты и не зверь! Ты не зверь, но ты и не человек! И не будет тебе ни спасения, ни прощения, — но есть Священный Огонь, который может прервать твои муки, коль призовешь посланца того, кому служишь… И если согласишься, то душа твоя станет свободной — свободной в одном: в Смерти. И не будет тогда больше мук и страданий, и навеки воссоединишься ты с Вечностью!..
Внезапно Лилит прекратила свои прыжки и метания. Я понял, что Горный Учитель перестал истязать бедную тварь, — вернее, не саму ее, но ее душу (или астральное тело — как хотите), — в мозгу моем опять воцарилась загробная тишина. Призрак же Лилит теперь только жалобно фыркал да бросал на нас ненавидящие кровавые взгляды, подобно измученной и избитой дрессировщиком в вольере пантере…
А Горный Учитель, протянув к привидению руку, стал бормотать незнакомые, непонятные слова, гортанные и зловещие. Слова эти складывались в не менее непонятные фразы — и вот уже Лилит начала оседать, съеживаться и будто таять в своем мерцающем узилище. И все явственнее и четче сквозь покровы животной личины стали проступать черты человеческие. И когда уже казалось, что дева-зверь вот-вот исчезнет в сверкающей алмазной пыли, ее фиолетовые губы издали утробный и замогильный вопль.
И тогда колдун изящным жестом факира точно выбросил из сухой ладони тонкую как игла нить холодного зеленого огня. И нить эта прошила, пронзила насквозь и чудный цилиндр, и саму Лилит, принявшую уже почти человеческий облик, — и вмиг перед глазами все замелькало, закружилось, зашипело и — испарилось. Исчезло как не было; только мрачные серые стены, мешки с песком и камин для зажаривания мамонтов за спиной.
А еще…
А еще я почувствовал, что не слишком гуманный способ, которым воспользовался Горный Учитель для вызова своего врага, похоже, возымел действие, — моей левой ладони опять стало жарко…
Глава XXIV
…Потом был гром. То есть, может быть, и не гром, а мне только так показалось, — но звук этот, грохочущий, грозный, заполонил на какие-то мгновенья все вокруг.
И — стих.
Чертыхаясь от боли, я сорвал кольцо — и вовремя: с пальца, на котором сидело до того почти свободно, это гадкое кольцо слезло уже еле-еле. Промедли еще немного — и оно бы намертво приросло к коже. Или… к душе?..
Я сорвал Кольцо Изокарона, сунул в карман — и как шелест потревоженных бурей ветвей и листьев вековой дубравы пронесся над нашими головами. И, будто злой ветер загудел-застонал в кронах невидимых высоких деревьев, леденящий слух в о й зародился где-то в глубине, в самой утробе Волчьего замка и — этот ужасный, парализующий волю и сердце вой приближался, и приближение его сопровождалось тяжелым топотом могучих лап и громким стуком и хлопаньем открываемых, а то и сносимых с петель дверей.
И вдруг я понял, что осталась одна, последняя дверь. А спустя миг эта последняя дверь — в зал, в котором находились мы с колдуном, рухнула на пол точно под напором стального тарана, и…
И на пороге возникло о н о…
Я задрожал и попятился.
Горный Учитель не попятился, но тоже задрожал.
Да… если и были на Земле твари страшнее и гаже, то я, во всяком случае, таких не встречал. Но впрочем, это создание ведь и не было порожденьем Земли — оно было порождением Ада.
Черный волк?
Ну, наверное, можно сказать и так, хотя в облике его было понамешано всякого: казалось, у разных, малоприятных для человека существ этот монстр позаимствовал многие и далеко не самые привлекательные черты.
На пороге стояло нечто, ростом в холке не ниже Примаса или Тора, однако гораздо шире в груди, плечах и кости, и от него веяло такой чудовищной, первобытной и первозданной силой, что у меня затряслись, сознаюсь честно, не только поджилки, но и жилы, сухожилия, мышцы и все прочее.
Зверь был покрыт черной, отливающей синевой, как вороново крыло, шерстью. Он стоял, широко расставив мощные, отнюдь не сухопарые, волчьи, а прямо-таки почти львиные лапы. Огромная голова, в которой скрестились черты известных и не известных мне хищников, с оскаленной пастью медленно поворачивалась из стороны в сторону, кроваво-лиловые выпученные глаза точно искали что-то, а полувывернутые, как у быка, черные ноздри вбирали в себя воздух. Да, зверь явно искал. Что? А может, — кого? Увы, этого "кого" я, бедный, знал.
Мы за своим бастионом боялись вздохнуть и пошевелиться, но он нас у в и д е л. И — заревел. И медленно, по-кошачьи, пригнув к полу голову и шею, увенчанную могучим мускулистым загривком, сопя и фыркая как средних размеров паровоз, двинулся к нам.
Онемелыми руками я принялся нащупывать револьвер, позабыв, в какой карман его сунул, но Горный Учитель зашипел:
— Не вздумайте! Пуля его не возьмет. Только рассвирепеет раньше времени!
— Что значит — "раньше времени"?.. — пробормотал я.
И тут…
Точно от удара пинком распахнулась одна из боковых дверей в правой стене зала, и я не успел ничего еще толком осознать, как Примас вихрем набросился на черное чудище и впился ему в горло.
Я радостно вскрикнул, но радость была преждевременной. Зверь еще ниже припал к земле, резко мотнул головой — и пес как тряпичная кукла отлетел обратно к стене. Правда, он тотчас снова вскочил и кинулся на врага, но и эта атака оказалась бесполезной: Черный Зверь стоял посреди зала как каменная скала, а бедный Примас вновь вынужден был отступить, с раной на плече.
Распахнулась вторая дверь — и вот уже рыжий дог мертвой хваткой вцепился в ухо страшилища, а Примас попытался оседлать его с другой стороны…
Не знаю, я, конечно, не знаток собачьих боев, хотя ради интереса и посещал их, будучи в Англии. Так вот, мне казалось, против этих двух собак, против дружного совместного натиска животных, каждое из которых весило под сотню килограммов, не устоит даже лев — тем более волк, пусть даже самый страшный, самый свирепый…