Юрий Курбатов – Безбилетники (страница 5)
– Сонечко, наш сосед, где-то сварку достал. Обещал нам калитку приварить. Не помнишь, что у нас еще заварить нужно? Из головы вылетело.
– Не помню. Хотя… Тяпка вроде ж лопнула.
– Точно, тяпку. А я и забыла совсем.
– Он за так заварит, или нет?
– Сонечко? Заварит, конечно. Но ничего не возьмет. Золотой человек, и руки у него золотые. Но я ему стакан налью – в знак благодарности.
– Что там папка? Видела его?
– Нет, не видела. Соседка из второго подъезда видела, – пьяный шел. Все по-прежнему.
– Мам, а как оно так получилось?
– Что именно?
– Ну, с папкой. Вы же когда женились, наверное, мечтали вместе жить, до смерти. Как оно произошло, что все лопнуло, по швам разошлось?
– Как? – ее голос слегка дрогнул. – Не было какого-то момента… Просто как-то шли-шли, шажочками маленькими. И дошли.
– Но вы же любили друг друга?
– Конечно любили, – она скрестила руки, отвернулась к окну. – Теперь мне кажется, что это было так давно. Как вроде и не со мной. Или в прошлой жизни…
Поначалу все было более-менее хорошо, а потом у них случился тот злополучный эксперимент. Запускали какой-то агрегат, и на испытательном стенде не увидели дефекта. Погибли люди. Как водится, по шапке получили все, в том числе и те, кто ни сном ни духом, – просто числился в рабочей группе. Папку, как одного из участников, перевели в Слобожанск, но только уже рядовым инженером в заштатный НИИ. Он тогда еще думал, что все везде одинаково, что толковому сотруднику везде открыта дверь. Поначалу даже какие-то проекты выдвигал, что-то там рационализировал. Но, как говорится, против коллектива не попрешь. Если там ребята были увлеченные, с горящими глазами, то здесь оказалось полное болото. Смысл работы сводился к победным квартальным отчетам, а энтузиазм коллег проявлялся только на юбилеях. И предложения папкины уже звучали только в форме тостов.
– А потом?
– А потом он потихоньку пить стал. Сразу жизнь вокруг закипела, новые друзья завелись. Ну, как друзья, – собутыльники. В таком возрасте новых друзей не бывает. Да ты их всех, наверное, помнишь. Сейчас, конечно, меньше стало: кто умер, кто уехал, кто бросил. А в те годы… Он говорил, что смысл жизни потерял, а я, дура, тоже этому значения не придавала: у него карьера сломана, он просто пар выпускает. Заливает несправедливость. Я думала, что все образуется, нужно просто время прийти в себя, а потом… А потом становилось только хуже. Скандалы пошли, крики, мат. Сколько выпить и где, – он уже решал сам. На своем огороде – только за магарыч. Я говорю: посмотри, кто твои друзья? Они же только за твой счет пьют, а потом еще и вещи из дома тащат. Книги редкие ушли, инструменты. И утихомирить его нельзя, он же бывший боксер. Бил без разговоров. Протрезвеет – прощения просит. А через три дня – опять.
– Он же лечился?
– Два раза лежал. Потом по методу Довженко кодировался, добровольно. В последний раз полгода не пил. Я уж было думала, что наладилось все, хотя и злой он стал, как собака. Раздражался на любую мелочь. Но я думала, что это пройдет. А потом какой-то доктор-собутыльник объяснил ему, как развязаться. Ты, говорит, по чайной ложечке пей, сегодня одну, завтра – две. Мне подруги столько раз говорили: разведись, так хоть алименты будут. А то – ни жизни, ни помощи. Но развод – это просто формальность была, семьи-то уже давно не было…
Мать вздохнула, убрала с лица волосы.
– Я, конечно, тоже виновата. Прозевала момент, когда нужно было коней придержать, но мне ссор не хотелось. Думала, что в будущем все оно как-то само собой рассосется, устаканится. Увы. Если что-то и менять в жизни, то вот прям сейчас, а не завтра. Если на завтра перенесешь, то ничего не выйдет. Моргнуть не успеешь, а годы пролетели. Сейчас смотришь назад, и понимаешь, что жизнь таких ошибок не прощает.
Она замолчала. Том поставил чашку, бессмысленно глядя перед собой.
– А потом?
– А потом, чтобы не делить имущество, собрали деньги. Дедушка помог, вошел в положение. Кое-что продали, влезли в долги, и купили ему однушку в соседнем дворе. Успели, пока все не рухнуло. Хотя я потом, после работы, еще несколько лет полы мыла, чтобы с долгами рассчитаться.
– Ты мне это не рассказывала.
– Так и разошлись. Еще были какие-то надежды, до того случая с юристом, как его там…
– Галушко.
– Ты его фамилию помнишь?
– Да уж, такое не забывается.
– Ладно, заговорилась я, – мать вздохнула. – На дачу нужно ехать, поливать, а то воду после десяти отключат. Ты как выздоровеешь, – нужно работу искать.
– Та знаю я, – он посмотрел на свои руки. – На железку в путейцы я точно не вернусь. Надо было сразу после школы не в ПТУ, а в институт, на иняз.
– Если ты в институт надумал, то документы нужно с начала лета подавать, и ко вступительным готовиться. Ты не тяни. А куда хочешь?
Он пожал плечами.
– Ладно, отдыхай, – мать тревожно посмотрела на него, поднялась, машинально поправила волосы. – Поехала я.
– Я тебя провожу.
Они вышли на улицу.
– Ну привет. Выздоравливай!
– Пока, мам.
Он махнул ей рукой, и долго смотрел вслед. На него вдруг нахлынуло непривычное чувство отчужденности.
«Кто эта женщина? За что она меня любит? Чем она мне обязана?»
Он будто впервые увидел ее, – такую знакомую и в то же время бесконечно далекую,
«Эта женщина – мать. Мать – это такой человек, который тебя родил и с тех пор зачем-то заботится о тебе. Она пришла тебя проведать. Ты живешь в специальном доме. Люди вокруг дают тебе таблетки, чтобы ты стал такой, как раньше. Зачем? Наверное, потому, что раньше ты был лучше».
– Да, крепко башку отшибли, – усмехнулся он сам себе, медленно выходя из оцепенения. Встряхнулся и побрел в угол больничного парка к уже полюбившейся скамейке. Сел, вытащил из кармана припасенный с обеда хлеб, покрошил голубям.
– Би-иббиибиб! – раздался за спиной громкий звук автомобильного сигнала. Птицы пугливо вспорхнули, и тут же поспешили к скамейке.
– Что на пенсии! – Том тоскливо глянул через плечо, туда, где за прутьями высокой кованой ограды спешили по каким-то своим делам прохожие, неслись куда-то машины. Ему вдруг отчаянно захотелось перемахнуть через забор и раствориться в городской суете, – да хоть бы и так, в белых кальсонах с мелкими зелеными пятнами «Минздрав» и нелепых домашних тапочках.
– Больной! Идите уже в отделение, ужин! – строгая медсестра из окна призывно махнула ему рукой.
В столовой висел тяжелый жирный запах казенной еды. Казалось, его источали даже сами стены. Места у окна с видом во двор, как всегда, были заняты. Он подсел у коридора к какому-то новенькому больному, морщинистому деду с перебинтованной головой.
– Хорошо кормят, – довольно чавкая, проговорил тот. – Я во второй лежал. Там суп – одна вода и морковка. А тут еще и добавки можно попросить. А салатик! Прям как с огорода!
– Ага! – Том машинально кивнул, глянул себе в тарелку, и вдруг провалился в яркое воспоминание. Прошлый сентябрь, по-летнему теплый вечер. Только зашло солнце, и вечерняя прохлада уже разливалась по окрестностям. В зарослях вишни заливалась соловьем варакушка, где-то чуть подальше, в болотце, утробно квакала жаба. Он только вернулся с репетиции, мама стояла у плиты и жарила картошку.
– К вам можно? – с порога сказал он.
– О, какие люди! – мама обрадованно обняла его. – Привет, Егор. Ну, как дела?
– Нормально отыграли, у нас уже почти часовая программа. Только Монгол, как всегда, тупил на барабанах. Половину репетиции одну песню гоняли, а толку нет. Скоро сейшн в ДК, а он лажает на ровном месте.
– Сейшн – это концерт?
– Ага, когда команд много.
– Может ему подучиться где-то?
– Где он у нас подучится? Есть, конечно, Лебедь, – это лучший ударник города, но он себе конкурентов плодить не хочет. Так Монгол у Дрима видак взял, с кассетами разных групп. Смотрит, как они работают, а потом по кастрюлям повторяет. Но толку пока мало. Если не считать того, что у соседей снизу люстра упала.
– Бедные соседи.
– Ага. Я поначалу думал, что он наврал. Он вообще мастер по ушам ездить. Но потом я этого соседа у Монгола на дне рождения видел. Вдребезги, – говорит, – чуть кошку не зашибло. Рассказывает, а сам радостный такой.
– Монгол… Его же Саша зовут? Он так на вас не похож.
– Не, он нормальный. Гоповатый чуток, но не сильно.
– Есть в беседке будем?
– Ну да, как всегда. Еще же тепло.
– Укропа нарежь.
В увитой виноградом беседке они расставили нехитрую дачную посуду, и Том с жадностью набросился на еду.
– Ешь, еще добавка… – сказала мать. Ее руки, жившие будто отдельно от тела, суетились среди тарелок с едой.
– А ты чего не садишься?