Юрий Крутских – Камрань, или Последний "Фокстрот" (страница 51)

Штурман на секунду задумался, словно что-то припоминая. Еле заметная тень пробежала по его всегда улыбающемуся лицу.

– Вы, Андрей Николаевич, знаю, из Ленинграда. Любите свой город? А вы знаете, сколько народу погибло при строительстве Петербурга? А сколько народу Пётр Первый лично жизни лишил? Так почему же либеральная общественность не требует сейчас сноса Медного Всадника и разрушения Петербурга? А Исаакиевский собор… вы знаете, что он буквально на костях стоит? И люди там работали и гибли совсем не по доброй воле. Всё имеет свою цену! Любое созидательное действие имеет цену, и не только материальную, выраженную в рублях, кирпичах, бетоне… но и в человеческих жизнях. Это всем известно и заранее закладывается в… себестоимость. Панамский канал, когда копали, сколько людей погибло? Тысячи! Так что же теперь, не будем созидать и строить? Потому что это безнравственно и преступно – заранее зная, что на таком-то объекте погибнут пять человек, на таком-то пятьдесят, а на каком-то пятьсот! Повторяю, зная статистику по подобным же проектам, любой инженер кроме необходимого количества песка, цемента, арматуры… может безошибочно рассчитать, сколькими человеческими жизнями придётся пожертвовать. То есть, по сути, ставя подпись, утверждая проект, обычный архитектор-ботаник автоматически становится преступником. Одним росчерком пера он приговаривает к смерти несколько не известных ему людей. При этом он знает, что они погибнут, то есть, говоря юридическим языком, совершает умышленное преступное деяние. Вот что я вам ещё скажу: вся мировая история – это цепь массовых убийств, геноцида, преступлений, одно страшнее другого. И люди, совершавшие их, сегодня почитаются как герои и святые! Так было, есть и будет всегда. Человеческая жизнь – это расходный материал, природный ресурс, как лес, нефть, уголь, руда... Только ископаемые ресурсы можно исчерпать, а человеческие – никогда. Эта тварь живучая, человек, настолько приспособилась к условиям существования, что везде выживает и размножается… Вот уже шесть миллиардов на земле, а сто лет назад полтора миллиарда было… И это при том, что в двадцатом веке было две самые кровопролитные войны! И что, Андрей Николаевич, действительно очень уж вам так дорога какая-то абстрактная, лично вам не известная человеческая жизнь? Которой когда-то пожертвовали во благо будущих поколений, в том числе, кстати, и лично для вашего блага? И не надо мне сейчас рассказывать, что это так! Лицемерие и враньё! Откажитесь тогда от зарплаты, если вы такой филантроп, и отправляйте её напрямую в Африку. Вы на полном гособеспечении, зачем вам деньги? Я адрес дам благотворительной организации. У вас будет реальный шанс спасти детскую жизнь… и не одну! При вашей зарплате вы каждый месяц можете спасать от голодной смерти не меньше двадцати детишек. А сколько за год? А за десять лет? А за всю жизнь? Но нет, вы только лозунги красивые кидать горазды, а деньги на сберкнижку будете вносить… А через несколько лет на новых жигулях жопу свою в пространстве перемещать станете. А за это время несколько сотен детишек, которых вы могли бы спасти… милых таких... черномазеньких… помрут от голода и болезней! Кто же вы после этого?

Замполит опешил от такого натиска штурмана и даже слегка смутился от его красноречивого взгляда.

– Да я… Да я могу… Да я, конечно… – замямлил зам, застигнутый врасплох. Но тут же, спохватившись, сам попытался наехать на штурмана:

– А сами-то вы… почему… не помогаете?

– Да, не помогаю! И не собираюсь помогать. Потому что на хрен мне не нужны эти африканские дети! Их там на одного умершего вдвойне каждый день прибывает. И ничего в этом мире в лучшую сторону не изменится – будет ли их на сотню-другую больше… или меньше. Да, невинны! Да, где-то там страдают! Но мне-то какое дело? И – для чего? Чтобы из маленьких милых негритят выросли здоровенные бездельники-негры? Чтобы провалялись они всю свою никчемную жизнь под пальмой и ничего, кроме тонн говна, после себя не оставили? Или чтобы стали наркоманами, заразились СПИДом, пошли насиловать, грабить, убивать…

Штурман наморщил на мгновение лоб, задумавшись и глянув куда-то вдаль, сквозь замполита, продолжил медленно, словно что-то припоминая:

– Да… Извечный вопрос… О слезинке ребёнка… Допустимо ли возведение здания судьбы человеческой с целью осчастливить людей… дать им мир и покой на все времена… ценою жизни одного невинного ребёнка… Не согласен я тут с Достоевским! Либеральное миндальничание и размазывание соплей! В этом мире всё гораздо проще и циничнее. Жизнь – это товар, который продаётся и покупается, как и всё остальное. Люди ходят на работу, в том числе на вредные производства, получают за это повышенные оклады, ранние пенсии, гробовые… И делают это вполне добровольно! А другие люди, рангом повыше, продают нашу жизнь или покупают… используют по своему усмотрению… во благо других или для своего блага… Это было, есть и будет всегда и везде. Так какая же это высшая ценность?

Глава 37 О тиранах и гуманистах, троцкистах и оппортунистах

Риторический вопрос штурмана повис в воздухе. С минуту никто не решался нарушить тишину. Выйдя из состояния созерцательной задумчивости, довольный произведённым эффектом Борисыч вновь принялся за чай с воблой, и скоро послышалось его сладкое причмокивание и шумное прихлёбывание.

– Штурман, я знаю, что ты, как змей, можешь выкрутиться из любого положения! С три короба нагородить, с ног на голову всё перевернуть и мозги запудрить. Я тебе конкретный вопрос задавал: ты оправдываешь репрессии и ГУЛАГ? Отвечай – да или нет? – со зловещей решимостью в голосе обратился к Борисычу старпом.

– Да! – ни на мгновение не задумавшись, ответил штурман и бесстрашно уставился на Горыныча.

– Ну и о чём после этого с тобой можно разговаривать… – в голосе старпома звучали разочарование и плохо скрываемая неприязнь. – Да я с тобой… да я… да на одном гектаре…

– Да куда вы денетесь, Сергей Гариевич, извиняюсь, с подводной лодки… Дайте объясниться, не перебивайте… А потом, если приспичило, идите срать на свой персональный гектар. Только осторожней там краны крутите, а то… помните, как в прошлый раз... Шучу, шучу… не было этого, мне показалось. К тому же, если вы такой демократ, что же вы мне рот затыкаете, высказаться не даете? У нас гласность и свобода слова! Каждый имеет право мнение своё выражать.

Старпом, собиравшийся было встать и, негодуя, уйти, на это резонное замечание штурмана отреагировал благоразумно. Всё ещё неприязненно глядя на Борисыча, он проговорил почти уже беззлобно:

– Ладно, штурман, ври, только не завирайся...

Ждать штурмана не пришлось, и он тут же с пафосом заговорил:

– Вот, предположим, предо мною страна… с тысячелетней историей, традициями, культурой… стоит на грани разрушения и разорения… Я тот, от кого зависит спасение миллионов… Для этого мне необходимо начинать борьбу с силами зла, в результате которой погибнет несколько тысяч… и, может быть, половина из них будут ни в чём не повинные люди. И что по-вашему? Я не должен ничего делать? Даже если при том буду доподлинно знать, что коли сейчас не начну, то завтра будет поздно? Что завтра погибнут уже не тысячи, а миллионы и будет разрушено всё, что так дорого для меня и моего народа?! Или вот пример попроще: мы – на войне, надо срочно потопить немецкий линкор. Если не выйти в море прямо сейчас, линкор нагрянет и разнесёт своим главным калибром весь город и нас в том числе. И вот предположим, что командиру стало доподлинно известно, что один из трёх его помощников – вредитель и диверсант. И что у него задание не допустить выхода корабля в море любым способом. Разбираться, вычислять, кто – времени уже нет. Что делать? Можно, конечно, изображая благородство, попытаться спасти двух невинных, начать расследование, но в итоге будет упущено время, корабль не выполнит задачу и погибнут все, в том числе эти двое спасённых… Я считаю, что единственно правильное решение – расстрелять всех троих! Да мало ли в нашей жизни примеров, когда требуется пожертвовать малым для сохранения всего? А наши инструкции по борьбе за живучесть, требующие при аварии задраивать переборки и никого из аварийного отсека не выпускать? Это же так бесчеловечно и неблагородно! Давайте не будем эти требования исполнять?

На вопросительный взгляд штурмана никто не поспешил ответить.

– Так вот, я вас и спрашиваю… уважаемые… гуманисты… Что делать мне, если волею судеб я оказался на вершине власти и от решения, которое приму, зависят жизни миллионов? Я знаю, что за это будет заплачено жизнями тысяч. Я также знаю, что спасшиеся благодаря мне миллионы потом обвинят меня в гибели тех несчастных тысяч и моё имя смешают с грязью… Доктор, это как если бы твой больной, которому, спасая от гангрены, ты отрезал ногу, приковылял бы потом и принялся винить тебя в том, что сделал его калекой! Вот и Сталин стоял перед дилеммой… И нашёл в себе мужество принять единственно верное решение.

Тут вставил реплику замполит:

– Максим Борисович, это вы такой смелый, пока дело не касается лично вас! Посмотрел бы я, как вы бы себя повели, если б вас самих начали ставить к стенке! Да и не пойму я что-то: каким таким образом Сталин спасал миллионы, когда организовывал в стране конвейер по уничтожению невинных людей: священников, интеллигенции, видных военачальников накануне, замечу, большой войны. Не этим ли объясняются такие огромные потери в первоначальный период?