Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 64)
Надо сказать, что используют регенерацию только в подводном положении, по приказанию командира и строго после объявления учебной тревоги. Никто не имеет права просто так, лишь из-за того, что в отсеке стало трудно дышать, вскрыть коробку, вынуть пластины и вставить их в пазы РДУ. Как я уже говорил, вещество это чрезвычайно агрессивно. Достаточно небольшому количеству солярки, машинного масла или чего-то жирного попасть на пластину, как она тут же вспыхивает и, искрясь, как бенгальский огонь, горит ослепительно белым пламенем. Попадание воды хоть и не вызывает возгорания, но ведет к неконтролируемому выделению кислорода, что также весьма опасно.
Пожар с участием регенерации — это самое страшное, что может произойти на подводной лодке. Бурно выделяя кислород, регенерация активно поддерживает горение. При роковом стечении обстоятельств замкнутое пространство отсека в считанные секунды может превратиться в доменную печь. В этом случае от живых существ вряд ли останется хотя бы горстка пепла. Но это ещё не всё. Так как температура горения с участием регенерации чрезвычайно высока, в случае пожара однозначно выгорят сальники забортной арматуры, произойдет разгерметизация корпуса, и в отсек хлынет морская вода. И всё — считай приплыли! Если такая неприятность произойдет, даже SOS подать не получится!
Чтобы исключить опасность подобного развития событий и чтобы чья-то халатность или преступная небрежность не могли стать причиной гибели подводной лодки, вскрытие банок с регенерацией и снаряжение ей РДУ находится под особым контролем. Как я уже говорил, перед тем, как эти манипуляции производить, однозначно объявляется учебная тревога. Во всех отсеках берутся на изготовку средства пожаротушения. Пластины из банок извлекаются с величайшей осторожностью, а тот, кому доверено это делать, предварительно надевает специальные резиновые перчатки.
С соблюдением всех вышеперечисленных предосторожностей благополучно снарядили РДУ. Чистым и свежим, как в альпийских горах, воздух, конечно же, не стал, но дышать стало легче. Голова немного прояснилась, и в ней даже зашевелились кое-какие отвлечённые мысли. Оглядевшись по сторонам, я со свойственной мне мечтательностью принимаюсь воображать:
— Эх, как жалко, что на подводной лодке нет иллюминаторов! Одним глазком бы взглянуть, что творится вокруг! Хотя какой в этом толк? И так всё ясно: ночь, кромешная тьма. На такой глубине и днём-то ничего не видно! Даже в самый яркий полдень солнце пробивается под воду максимум до ста метров. Но всё же интересно! Как там? Что происходит?
Воображение рисует призрачные картины. Всего в нескольких сантиметрах от меня, за прохладным железом борта — морское дно, на которое никогда не ступала нога человека. Среди песчаной пустыни редкие пучки чахлых водорослей безуспешно из последних сил тянутся к свету. Таинственные обитатели глубины рыщут туда-сюда, занятые своими делами. Может быть, именно в эту минуту гигантский спрут опутывает щупальцами корпус нашей субмарины или коварная рыба-пила примеривается, чтобы такого себе оттяпать.
И словно в подтверждение моих мыслей в корме раздался звук, похожий на лёгкое царапанье, а затем вполне отчётливо что-то хрустнуло и неприятно заскреблось!
— Ну вот, растравил больное воображение! Теперь всю ночь буду прислушиваться, да ещё и кошмар какой приснится!
Звук в корме прекратился, но через минуту повторился где-то наверху, прямо у меня над головой: дробное постукивание, поскрипывание и хорошо различимое сухое царапанье.
— Тьфу ты! Точно нервы пора лечить! — бормочу я под нос и прямо-таки физически, всей поверхностью тела начинаю ощущать, как чудовищное давление сжимает со всех сторон корпус нашего подводного дома. Я уже слышу шумы, которых реально не существует, а от неожиданного коечного поскрипа по соседству начинает бешено колотиться сердце. Почему-то сразу же пропало желание думать о том, что происходит снаружи. После этой мысленной вылазки за пределы прочного корпуса мне и здесь, в тесном отсеке подводной лодки, кажется уже достаточно уютно.
— А что ещё надо? Светло, сухо! Сейчас часов шесть сладко посплю, а утром разбудят, накормят! Красота!
Но тут, нарушив умиротворенный ход моих мыслей, над головой что-то опять хрустнуло, затем сухо прошелестело, поскреблось и… обиженно пискнуло!
— Тьфу ты! Да это же крысы! — наконец-то доходит до меня.
Я стучу костяшками пальцев по трубопроводу судовой вентиляции, проходящему прямо у меня над головой, и потревоженная стая шумно прокатывается по трубе. С писком, топоча, как лошади, крысы разбегаются по её ответвлениям и закоулкам. Ещё с минуту в разных частях отсека слышится приглушённый шелест, хруст и суетливое шебуршание. Но вот всё утихло, милые домашние животные разбрелись по своим углам и, видимо, окончательно отошли ко сну. Тут и я успокаиваюсь. Меня уже не тревожит ни страшный спрут за бортом, ни коварная рыба-пила, ни наружное давление в одиннадцать полновесных атмосфер, ни прочие абстрактные опасности. В голову наконец-то приходит здравая и абсолютно своевременная мысль: так как моя койка в кают-компании, несомненно, занята кем-то из пассажиров, остаток ночи мне придётся провести здесь, в седьмом, поэтому уже давно пора задуматься о ночлеге. Через несколько минут будет снята тревога, отсек наполнится его постоянными обитателями, и найти себе достойную лежанку станет не так-то просто.
Недолго думая, я занимаю самое блатное место — по правому борту на втором ярусе, прямо возле «Каштана», в метре от прохладных труб торпедных аппаратов и, не раздеваясь, заваливаюсь поверх одеяла.
Когда после отбоя тревоги в отсек ввалилась разнузданная ватага и принялась шумно укладываться, я уже почти абстрагировался от действительности и до затухающего сознания доходили лишь невнятные обрывки каких-то фраз. Хозяин лежанки, а им оказался Фёдор Самокатов, мой торпедист и лидер местной шайки годков, был неприятно изумлён, обнаружив, что его место так вероломно занято, но не решился меня тревожить. Что-то пробурчав под нос, он тут же занял место на другой койке, переместив кого-то рангом пониже. Самокатов прекрасно помнил историю, произошедшую некоторое время тому назад, которая начисто отбила у него всякое желание вступать в пререкания с начальством. А было это так…
48
Педагогическая поэма
Около года тому назад, считая от времени описываемых событий, я был совсем ещё молодым офицером, и как в такой ситуации водится, на каждом шагу мне приходилось отстаивать свой авторитет. Данная проблема неминуемо встает перед каждым офицером-выпускником, попадающим служить в подразделения, где есть личный состав. Тут теория безжалостно сталкивается с практикой. На место абстрактного личного состава, о возможности встречи с которым нас заботливо предупреждали училищные преподаватели, приходят реальные матросы: жалкие, зашуганные караси, нахальные, прибуревшие годки и важные, до предела исполненные чувством собственного достоинства дембеля.
Прибыв после первого лейтенантского отпуска в экипаж, как положено, при параде и с кортиком, представившись по всей форме командиру, молодой офицер тут же с радостью узнает, что какие-то неизвестные родители уже успели доверить ему самое дорогое, что у них есть, — своих сыновей. С этой минуты приходится становиться для них всем: мамой, папой, дедушкой, бабушкой, любимой учительницей, а если надо, то и участковым инспектором. Хорошо, если фамилии вверенных тебе бойцов окажутся вполне уставными: Иванов, Петров, Сидоров или что-нибудь в этом роде. Ничего страшного, если среди подчиненных окажется, скажем, Аралекян, Нахалович, Кумпельбакский или даже Цукерман на худой конец. Несколько хуже, если это будет, скажем, Исраилмагилов, к тому же Насралло Хабибуллаевич, но в конце концов и это можно пережить. Я ничего не имею против наших бывших соотечественников из солнечных среднеазиатских республик, но считаю, что на подводный флот брать их не следовало. Единственное, что с горем пополам успевали они освоить за три года службы, — русский язык. На изучение специальности, заведования и всего остального сложнейшего хозяйства подводной лодки времени у них, как правило, не оставалось. Справедливости ради должен заметить, что это не касается представителей Казахстана. Большинство матросов, призванных оттуда, отлично владели русским языком, быстро осваивали технику, и никаких проблем с ними не возникало.
В такой вот ситуации, когда все пятнадцать союзных республик исправно поставляли на флот своих представителей, личный состав приходилось принимать в полном объёме и, как говорится, любить и жаловать. Любить и жаловать молодого лейтенанта, новоявленного их начальника, никто особо не спешил. Таким образом, становление молодого офицера происходило подчас в условиях, близких к экстремальным. Надо ли говорить, что вся его дальнейшая военно-морская судьба, карьера и комфортность службы напрямую зависели от того, как вольётся лейтенант в воинский коллектив, завоюет ли авторитет и уважение сослуживцев.
Замечу, что влиться в офицерский коллектив обычно большого труда не составляет, особенно если ты не полный идиот, не лентяй и не жлоб. Если по прибытии в экипаж ты хорошо проставился (т. е. накрыл стол), своевременно сдал все зачёты на самостоятельное управление заведованием и наравне со всеми офицерами начал тащить лямку — вахты, дежурства, наряды, — то всё, ты уже свой.