Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 39)
Без преувеличения можно сказать, что кратковременные выходы в море на стрельбы, учения или отработку задач — самое значительное испытание для экипажа на выносливость. Кто служил, знает, что в продолжение этих нескольких суток спать практически не приходится. От тревоги к вахте, от вахты снова к тревоге время спрессовывается в бестолковый спутанный комок, состоящий из непрерывной цепи событий. За полноценную полуторамесячную автономку устаёшь меньше, чем за неделю такого кувыркания. А тут ещё и спать негде — красота!
Может быть, кому-то из читателей покажется, что я уделяю слишком много внимания различным бытовым неудобствам. Наверное, так оно и есть, но, как говорится, у кого что болит, тот о том и говорит. Во времена лейтенантской юности именно эта проблема представлялась мне наиболее важной. Акценты моих переживаний были странным образом смещены. Я оставался совершенно спокоен, выходя в море на корабле, которому ещё лет десять назад надо было уйти на заслуженный отдых, и не чувствовал никакого дискомфорта от осознания того, что в нём не то что погружаться, а просто у пирса стоять может быть опасно. Но за неделю до выхода я начинал беспокоиться и переживать по довольно-таки глупым вопросам:
— Где я буду спать? Что взять с собой тёплого, чтобы на мостике не околеть? Где от бойцов спрятать новые ботинки, чтобы не упёрли? И т. п.
Ну вот, я опять отвлёкся на второстепенные рассуждения, а между тем уже прозвенел сигнал отбоя тревоги и прозвучала долгожданная команда:
— Боевая готовность номер два подводная, второй боевой смене заступить!
Это означает, что тревоге конец, можно с чистой совестью отойти от мест, и если не твоя смена заступать на вахту, то можно заняться своими делами.
Отлично! У меня остаётся ещё час свободного времени. До вахты надо успеть поесть и самое главное — захватить достойную лежанку.
В отсеках — броуновское движение. После отбоя тревоги у каждого находятся неотложные дела. В шестом толпится внушительная очередь из желающих попасть в гальюн. В пятом у умывальника — очередь не меньше. Из крана пока ещё бежит пресная вода (механик, слава богу, на базе успел запастись), но если плавание затянется больше чем на неделю, мыться вновь придётся забортной. Но это не так страшно, как кажется. Только поначалу морская вода щиплет глаза и при высыхании неприятно стягивает кожу. Потом морда лица дубеет, просаливается, приобретает кирпичный оттенок, и никакие внешние раздражители ей уже не страшны. Со временем и в быту всё становится гораздо проще. Разные интеллигентские замашки типа мыться каждый день, пресной водой, да ещё и с мылом, или такие извращения, как персональная постель и чистые простыни, остаются в прошлом даже у тонких ценителей комфорта.
Стало немного прохладнее. Хотя нет, слово «прохладнее» здесь не совсем уместно — стало не так жарко. С глубиной температура забортной воды пошла на убыль, раскалённый на солнце корпус субмарины охладился, и все металлические части покрылись серебристыми каплями влаги. Слёзы конденсата змейками стекают вниз по вогнутой поверхности бортов. Жизнь в замкнутом пространстве уже не кажется таким кошмаром, как это было пару часов тому назад.
Вымыв физиономию, протерев липкое тело влажным полотенцем, начинаешь ощущать себя вполне сносно. А если помимо трусов и промасленных тапочек, которые в данный момент являются единственной принадлежностью туалета, надеть брюки со стрелками, кремовую рубашку, вылить за шиворот полфлакона «Тройного» одеколона, то можно и за офицера сойти. В таком виде даже на берегу появиться не стыдно. Если при этом удастся скрыть нездоровый блеск слезящихся от дневного света воспалённых глаз, напрячься и придать лицу достаточно одухотворённый вид, то никто и никогда не догадается, что ты только что вылез из подводной лодки. Как мало всё-таки человеку надо. Совсем не обязательно создавать ему хорошие условия. Достаточно прессануть немножко, подержать пару месяцев в экстриме, а потом слегка ослабить хватку — и он будет счастлив.
Вот и я уже вполне счастливый, надеваю штаны, рубашку, иду на ужин.
34
Макароны по-флотски под соусом текущего момента
В кают-компании, как и ожидалось, полный аншлаг, все места заняты. За убогим столом вместо шести расчётных полубочком, поджав к рёбрам локти, разместились восемь человек. Командир уже поел и ушёл в «центральный», но его пустующее во главе стола кресло никто не занимает. Незыблемые флотские традиции!
Офицеров корабля в кают-компании только трое: замполит, штурман и старпом, остальные места заняты оголодавшими пассажирами. Несмотря на жару, они мечут за обе щеки усиленный подводный паёк, и видно, что пока им здесь всё нравится. Зная, что мне скоро на вахту, старпом поступательными телодвижениями немного утрамбовывает едоков, и я протискиваюсь в образовавшуюся щель.
На ужин — шпроты, гороховый суп, макароны по-флотски и… речь замполита по вопросам текущего момента.
Зам наш и так-то любит покрасоваться на публике, а тут ещё новые люди, да в каюте за фанерной переборкой начальник политотдела бригады слышит каждое его слово — как не воспользоваться моментом и не показать себя во всей красе? Яростно размахивая вилкой, что могло быть небезопасно в столь стеснённых условиях, он с жаром доказывает штурману, что текущий момент как никогда благостен.
— Демократизация, плюрализм, гласность — не пустой звук. Перестройка дала нам реальные возможности по выявлению недостатков и борьбе с ними, — самозабвенно и с чувством вещает зам. — А разрядка международной напряженности? А мирные инициативы? Совместными усилиями мы разрушаем железный занавес! Запад уже не воспринимает нас как врага. Наша открытость наглядно демонстрирует мировому сообществу стремление партийного руководства страны к диалогу. Всё это даёт нам реальные шансы на полномасштабное сотрудничество со странами капиталистического лагеря во всех сферах деятельности, в том числе в экономике. Это ли не подтверждение нашего правильного выбора и правильности курса?
Зам делает значительную паузу, словно ожидая бурных и продолжительных аплодисментов, и с победным видом обводит взглядом присутствующих.
Присутствующие, не переставая жевать, одобрительно кивают, кто-то замечает, что на международной арене и так всё хорошо, не мешало бы Горбачёву начать действовать и внутри страны, только штурман, к которому, собственно, и была обращена эта речь, пребывает в задумчивости. Имея на сей счёт особое мнение, он не ввязывается в спор и, стараясь уклониться от словесной дуэли, отделывается общими фразами. Между прочим, подобное поведение не в его характере. Нет в экипаже второго такого нигилиста-спорщика и любителя довести зама до белого каления своими нестандартными суждениями. По всему видно, что Борисыч сегодня не в духе и чем-то озабочен.
Причина такой хандры известна пока только мне. Перед погружением в суете сборов он забыл на мостике сумку вахтенного офицера. В этом брезентовом мешочке помимо бинокля, ракетницы, дюжины патронов к ней и прочего казённого имущества, находящегося, кстати, у меня в подотчёте, осталась и его частная собственность — часы «Командирские».
Сказать, что он ими очень дорожил, значит ничего не сказать. Он не расставался с ними никогда: ел, спал и даже купался с ними в море. Часы были действительно хороши: противоударные, водонепроницаемые, Чистопольского завода, с силуэтом подводной лодки на светящемся в темноте циферблате и, что особенно ценно, — с дарственной надписью командующего ВМФ. Штурман наш был высококлассным специалистом и заслуженно получил их из рук самого главкома.
Мне с моими потерями особенно переживать не за что: бинокль и ракетница после всплытия будут промыты пресной водой и просушены под вентилятором. Размокшие картонные трубочки сигнальных патронов выброшены за борт и списаны с лицевого счёта как израсходованные во время учений боеприпасы. А вот штурману есть от чего расстраиваться — с часами такой фокус не пройдёт. Представляя, как лежат они сейчас на затопленном мостике и испытывают натиск возрастающего давления воды, он всё больше и больше мрачнел. Речь замполита воспринималась им как нудное жужжание назойливой мухи, от которой, к сожалению, невозможно отмахнуться. Но нет худа без добра: у штурмана появился реальный шанс узнать, до какой же глубины эти чудо-часы окажутся водонепроницаемыми.
— И как это я дал маху?! — изводил он себя бессмысленными терзаниями. — Дарственные! Кровью и потом заслуженные! Какого чёрта я их вообще туда положил?
А между тем зама, что называется, понесло. Чувствуя слабость противника и видя его явное нежелание ввязываться в спор, он всё глубже и глубже забирается в дебри. Слова обрушиваются на головы мирно жующих слушателей тяжеловесными глыбами:
— Инерция экстенсивного роста… идейные и нравственные ценности… улучшение комплекса качественных показателей… конструктивный анализ назревших проблем… необходимость кардинальных изменений… энергия революционных перемен…
Способность зама говорить туманно и вычурно была хорошо известна всем. Он мог часами читать свои проповеди в любом месте и на любую тему, нисколько не беспокоясь о том, есть у присутствующих желание и время его слушать или нет. Бывало, остановив ни в чём не повинного матроса, хотя бы даже по неотложным делам спешащего в гальюн или ещё куда, зам два часа терзал его своими разглагольствованиями и, как мы помним, из-за этой своей вредной привычки однажды сильно пострадал. После того как негодяй Рожкин нагадил ему на голову, зам сильно разочаровался в романтике подводной службы и начал усиленно подыскивать себе тёплое местечко на берегу. Кроме того, он стал чрезвычайно осторожен. Подходя к злополучному трапу, зам лез в его шахту не иначе, как убедившись, что над головой никого нет. Этим он порой очень задерживал движение личного состава наверх по сигналу большого сбора, когда покинуть подводную лодку надо как можно скорее.