Юрий Крепких – Блокадный. Чужой среди своих (страница 1)
Юрий Крепких
Блокадный. Чужой среди своих
Глава 1. Первый день, последний хлеб
Артём откинулся на спинку игрового кресла, и хруст позвонков прозвучал оглушительно громко в тишине студии. За окном, на двадцатом этаже, плыл в ночной мгле Питер – миллионы огней, безразличных и холодных. Он потянулся к кружке, заваренный шесть часов назад чай давно остыл, покрылся маслянистой плёнкой. На мониторе застыл интерфейс код-редактора, усеянный зловещими красными подчёркиваниями. Очередной баг. Очередная бессмысленная задача для приложения, которое в лучшем случае будет прокручивать рекламу и собирать данные.
Он провёл рукой по лицу, ощущая песок под веками. Тридцать два года. Квартира в ипотеку. Карьера senior-разработчика. Абонемент в фитнес-клуб, который он не посещал три месяца. Всё как у людей. И пустота. Глухая, звенящая пустота где-то за грудиной, которую не заполняли ни код, ни деньги, ни редкие встречи с друзьями, давно перешедшие в режим формальных посиделок.
Он потянулся к смартфону. Лента соцсетей мелькала жизнями других людей -улыбки, путешествия, дети. Фейк. Всё фейк. Он листал всё быстрее, с каким-то почти мазохистским упоением, пока пальцы сами не перешли в поиск. «Блокада Ленинграда. Фотографии».
Чёрно-белые снимки. Горы трупов на улицах. Глаза детей, огромные, недетские, в исхудавших лицах. Женщины, везущие саночки с завёрнутым в тряпьё скелетом. Он вглядывался в эти лица, пытаясь понять. Пытаясь прочувствовать. Как они могли это пережить? Как можно было выжить в этом аду? Его собственная жизнь, его проблемы -внезапно показались ему жалким, бледным фарсом. Ипотека? Серьёзно? У них пайка хлеба в день было сто двадцать пять граммов. С опилками.
Он чувствовал стыд. Горячий, бесполезный стыд человека из сытого будущего перед теми, кто умер, чтобы это будущее построить. Рука сама потянулась к шнуру зарядки. Разъём дрогнул, искра -голубоватая, злая -брызнула из розетки, и мир взорвался белым светом и оглушительным тишиной.
Сознание вернулось не сразу. Оно приползло, спотыкаясь о рваные обрывки ощущений. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей влажный холод. Запах. Сладковато-приторный, удушливый, пахнущий землёй, копотью и чем-то ещё, чему его мозг отказывался дать имя. Гул. Низкий, вибрационный, идущий сквозь землю, от которого дрожали стены и стучали зубы.
Артём попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Он лежал на чём-то жёстком и колючем, укрытый грубой тканью, пахнущей мышами и пылью. Сквозь щели в чём-то, напоминавшем забитые досками окна, пробивался тусклый серый свет.
Он сел. Тело ломило, голова раскалывалась. Он был в каком-то подвале. Земляной пол, кирпичные стены, промерзшие насквозь. В углу тускло тлела жестяная печурка, от неё через всю комнату шла труба, выведенная в дыру в стене. Тепла от неё не было никакого.
Гул снаружи нарастал, переходя в пронзительный, животный вой, от которого кровь стыла в жилах. Воздушная тревога. Не в записи. Не в фильме. Совсем рядом.
Дверь с скрипом отворилась, впустив вихрь ледяного воздуха и женщину в стёганой безрукавке и платке. Её лицо было серым от усталости и голода, но движения – резкие, точные.
–Очнулся? -хрипло бросила она, не глядя на него. – Лежи, не мешайся. Кать! Миш! В щель, быстро!
Из темноты угла поднялись две тени. Девочка-подросток, худая до прозрачности, и маленький мальчик, завёрнутый в лохмотья, больше похожий на свёрток. Они молча, с покорностью, от которой сжималось сердце, прошли вглубь подвала, к укреплённому накатом из брёвен углублению в стене.
Гудение моторов стало оглушительным. С потолка посыпалась штукатурка. Застучали зенитки -сухой, бешеный стук. И потом -тот самый звук. Свист. Нарастающий, рассекающий небо.
Артём инстинктивно вжался в свои сено. Удар. Оглушительный, всесокрушающий. Земля вздрогнула. В щели погасли коптилки, погрузив всё в кромешную, густую тьму. В тишине, наступившей после разрыва, послышался тихий, сдержанный плач.
–Мам… -прошептал тонкий голосок. -Кушать хоцца…
–Сейчас, родной, сейчас, -зашептала женщина. Послышался торопливый шелест бумаги. -Вот, держи. Свой, не делись. И Кате дай.
В абсолютной темноте, под аккомпанемент отдалённых взрывов, Артём услышал тихое, жадное чавканье. Они ели. Делили свой хлеб. Тот самый, чёрный, липкий, пахнущий мякиной и бедой.
Его рука судорожно полезла в карман. Нащупала гладкий прямоугольник. Смартфон. Он дёрнулся, тыкая в кнопку. Экран вспыхнул на миг, осветив его перекошенное ужасом лицо, показал 1% заряда и погас. Навсегда. На заставке так и осталось улыбающееся лицо его девушки из другой, невозможной теперь жизни.
Он сидел на промерзшей земле, в пыльном подвале, и слушал, как дети в темноте делят хлеб. И понимал. Его старая жизнь, все его «проблемы» -кончились. Началось что-то другое. Началась блокада.
Глава 2. Предупреждение
Тишина, наступившая после отбоя, была гуще и страшнее грохота бомбёжки. Она была звенящей, абсолютной, нарушаемой лишь прерывистым дыханием детей и скрипом половиц над головой, где ветер гулял по опустевшим, выбитым взрывной волной комнатам. Артём сидел, прислонившись спиной к ледяной кирпичной кладке, и не мог согреться. Холод исходил не только от стен -он поднимался из глубин тела, из самых костей, сковывая мысли ледяной коркой.
Он пытался собрать в голове обрывки знаний. Даты. События. Имена. Всё, что он читал, всё, что видел на тех самых чёрно-белых фотографиях, теперь обретало жуткую, гиперреалистичную объемность. Он знал. Он знал слишком много. И это знание давило на него тяжелее любого груза, превращаясь в непосильную ношу, в клеймо провидца, обречённого на молчание.
Женщину, приютившую его, звали Анна Петровна. Она была учительницей музыки. Её муж, инженер с Кировского завода, пропал без вести в первые недели войны под Лугой. Теперь её миром стал этот подвал на Лиговке, двое детей -Катя, худющая, молчаливая девочка с глазами взрослой женщины, и восьмилетний Миша, всё ещё пытавшийся иногда улыбаться, -и горстка таких же, как они, обезумевших от страха и голода соседей.
Артём представился просто -Артём. Сбежавший из прифронтовой полосы, потерявший документы. Поверили ли ему? Вряд ли. Но здесь, на краю пропасти, чужие судьбы интересовали мало. Выжить -вот что было единственной, всепоглощающей заботой.
Он смотрел, как Анна Петровна с почти математической точностью отламывает от своего пайка крошечный кусочек и кладёт его в жестяную баночку -«на чёрный день». Этот день уже наступил, но она всё ещё пыталась отодвинуть его, создать иллюзию запаса. Её пальцы, длинные и тонкие, пальцы пианистки, дрожали от слабости.
И вдруг в памяти Артёма, словно отточенный нож, всплыла дата. Чёткая, ясная, неоспоримая. Завтра. Завтра днём. Мощнейший авианалёт на именно этот район. Бомбардировка складов на Обводном канале, но штурмовики, сбросив смертоносный груз по ошибке или от сброса, зацепит и их улицу. Он помнил фотографию: груда кирпича, торчащая из-под снега нога в валенке, чудом уцелевшая стена с обоями в цветочек.
Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, истерично. Он не мог просто сидеть и ждать. Он не имел права.
–Анна Петровна, -его голос прозвучал хрипло и чужим. -Сегодня… сегодня лучше уйти. В другое убежище. Подальше отсюда.
Она медленно подняла на него глаза. Усталые, потухшие.
–Куда уйти, милок? Все щели такие же. И пайки по карточкам только здесь выдают. Не получится.
–Но здесь будет… здесь будет очень опасно, -он пытался подобрать слова, не звучащие безумием. -Я… я слышал разговоры. Наши зенитки перебросили, прикрытия не будет. Они будут бомбить именно здесь.
В углу на него уставился другой жилец подвала, сухощавый мужчина с воспалёнными глазами, которого звали дядя Коля. Он раньше был дворником.
–Слышал? -просипел он. -А где слышал? От кого? Немецкие самолёты, милок, по-русски не болтают. Ты это от кого такие вещи слышал?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и угрожающий. Паранойя была таким же вирусом, как и цинга. Шпионы, диверсанты, паникёры -ими пугали друг друга, в них искали причину всех бед.
–Я… просто… -Артём запнулся. Он не мог объяснить. Любая попытка звучала бы как бред.
–Видел, как офицеры на карту смотрели, -соврал он сгоряча. -Отмечали этот квартал.
Анна Петровна покачала головой, с бесконечной грустью.
–Лежи, Артём. Не накручивай себя. От бомбы нигде не спрячешься. Как бог даст.
Но он не мог лежать. Адреналин, горький и острый, ударил в кровь. Он вскочил, выбежал из подвала на улицу. Мороз ударил по лицу, но он его почти не чувствовал. Он метался по двору, ловя на себе испуганные, пустые взгляды таких же, как он, призраков, спешивших за водой или за пайком.
–Люди! Послушайте! -его голос срывался, теряясь в зимнем ветре. -Сегодня днём… здесь будут бомбить! Уходите! В соседний квартал, к заводу, куда угодно!
На него смотрели как на сумасшедшего. Кто-то отворачивался. Кто-то плевал себе под ноги.
–Допрыгался, голодранец, -прошипела старуха в трёх платках. -Крыша поехала от голода.
–Диверсант, -чётко и громко сказал какой-то мужчина в ушанке. -Мешает людям, панику сеет. Надо в комендатуру сдать.
Слово «комендатура» прозвучало как приговор. Артём отшатнулся, сердце уходя в пятки. Он понял всё с ужасающей ясностью. Он не спасатель. Он -угроза. Его знание было опасно. Оно не делало его пророком -оно делало его изгоем.