Юрий Корольков – В годы большой войны (страница 70)
Выяснилось, что каждый имел свой шифр, совсем не похожий на те, которыми пользовались другие «пианисты». Они постоянно меняли позывные — в эфир выходили то «Пэ-Тэ-Икс», то «Ка-Эл-Эс», то слышались какие-то иные трехзначные сочетания букв, которыми радисты пользовались тоже по определенной и нераскрываемой системе.
Полицейский криминалист Карл Гиринг ходил будто по острию ножа, не зная, где судьба вознесет его, где сбросит в пропасть. Он понятия не имел о принципах дешифровки, но чувствовал, что надо делать. Прежде всего нужно собрать вместе все, что удалось подслушать и записать станциям перехвата. Начал это делать по собственной инициативе и пришел в ужас, когда узнал, что радиограммы, перехваченные еще год назад… уничтожены. Их долго хранили, а потом выбросили как ненужный хлам, как макулатуру. Этого еще недоставало!
А генерал Тиле из функ-абвера уже сам требовал доставить ему старые радиоперехваты. Для него они были сырьем, может быть, даже пустой породой, из которой его ученые-старатели попробуют добывать золотые крупицы. Он начинал покрикивать на криминального советника, будто Карл Гиринг сам занимался радиоперехватами. Но что он мог сделать? Куда Гиринг ни посылал своих людей, те возвращались с пустыми руками, а на станциях радиоперехвата архивы хранили тоже всего-навсего три месяца… Только случайно в Гетеборге обнаружили двенадцать радиограмм, остальные использовали на обертку или превратили в туалетную бумагу… На острове Лангеланн в Дании вообще ничего не оказалось. Кто-то вспомнил, что старые копии отправили в Штутгарт в школу дешифровальщиков для практики курсантам, для демонстрации радиограмм, недоступных расшифровке. Конечно, бросились в Штутгарт и там нашли еще несколько листков, испещренных пятизначными группами цифр.
В Ганновере вообще ничего не нашли, и только на станции радиоперехвата в Кранце гестаповцам сопутствовала хоть какая-то удача. Начальник станции сказал, что в подвале среди мешков с бумажной макулатурой, возможно, кое-что сохранилось. Агенты гестапо копались в мешках, как мусорщики. После долгих поисков они все же нашли около трехсот нерасшифрованных депеш. Конечно, это была малая доля того, что когда-то было записано при радиоперехвате, но триста телеграмм уже что-то значили…
Добычу привезли в Берлин. Оказалось, что из трехсот радиограмм десятка два депеш было зашифровано с помощью книги, про которую говорила Рита Арнульд, — «Чудо профессора Вольмара». Книгу удалось найти. Она оказалась редкой, никогда не поступавшей в продажу, ее напечатали как приложение к журналу, давно прекратившему свое существование. Находка книги послужила тонкой и непрочной нитью в дальнейших поисках. Как узнать, какими страницами, строчками детективного романа пользовались разведчики? Гестаповцам так и не удалось дознаться, что книга «Чудо профессора Вольмара» была далеко не единственная, служившая ключом к шифру. Одни радиограммы шифровали с помощью романа Бальзака «Тридцатилетняя женщина», для других пользовались пьесой Адама Кукхофа о Тиле Уленшпигеле… Ламме Гудзак и очаровательная француженка Жюлли Д’Эглемон — герои классических произведений — сохранили тайны радистов.
В попытках раскрыть тайну шифрованных донесений участвовали не только ученые мужи, знатоки теории средних чисел, лингвисты — криптографы, языковеды. Им помогали другие «специалисты» — мастера пыток, умевшие выколачивать признания от людей, попавших к ним в руки. «У меня заговорит камень, если его покалить на огне», — хвастливо говорил один. Другой вторил ему: «Семьдесят килограммов живого мяса, прошедшие через мои руки, — это уже не человек, он не соображает, что рассказывает мне правду…»
Через шесть недель непрестанных пыток арестованный радист превратился в такой кусок окровавленного мяса, хотя его кличка в первый же день ареста была известна в гестапо из полицейских архивов. Для следователя было важно другое — арестованный заговорил. Казалось, он сломлен и готов делать все, что ему прикажут. Радист согласился даже передать фальшивое донесение в Москву под диктовку агентов гестапо. Но он знал только свой шифр, с которым начал работать не так давно.
Сломленного пытками радиста поселили в той же квартире, где жил, дали тот же передатчик и заставили послать в эфир ложную радиограмму. Радиоперехват фальшивой шифровки сверили с оригиналом — все было правильно. Из Центра даже пришел ответ — в Москве интересовались, почему радист так долго молчал, не откликался на вызов. Но опытнейший радист, профессор своего дела, обучивший многих «пианистов», нашел возможность в первой же радиограмме передать условный сигнал тревоги. В Центре сигнал приняли и сделали вид, что игру немецкой разведки принимают за чистую монету.
Это продолжалось долго, многие месяцы. «Профессор» вошел в доверие, он продолжал играть роль сломленного человека.
А специалисты из функ-абвера, криптографы, изучавшие десятилетиями систему тайнописи, медленно, шаг за шагом приближались к поставленной цели. Они торжествовали, наткнувшись на давнюю радиограмму с неясным намеком на какие-то адреса, какие-то фамилии. В депеше, несомненно, речь шла о Берлине — упоминалась улица Виляндштрассе, может быть, Воленштрасее, и удалось расшифровать часть фамилии, которая, правда, могла звучать по-разному. А на другой радиограмме открытым текстом стояла подпись «Коро». Это могла быть кличка, возможно, имя или, может быть, какое-то кодированное слово. Но кто же своим настоящим именем станет подписывать шифрованную радиограмму! Сотрудники функ-абвера стояли рядом с еще не разгаданной тайной.
ГЛАВА ПЯТАЯ
В ТЕНИ БОЛЬШОЙ ВОЙНЫ
Были утраты, потери, как в любой воинской части. А борьба продолжалась. Она приносила успех, оплаченный тяжелыми потерями. А до победы было еще далеко. Говорят — война требует жертв! Рассудком это можно понять, а сердцем?
Каждая смерть отрывала в душе что-то невозвратимо-свое, близкое… Казалось: легче руку отдать на отсечение, частицу собственного сердца, лишь бы не испытывать боли утрат. Потери товарищей, как застаревшие раны, ноют при любой погоде, болят, едва прикоснешься к ним в памяти… С фронта, из госпиталей приезжали с нашивками за ранения: золотистая нашивка — тяжелая рана, красная — полегче… А гибель друзей? Чем отметить, сколько уже ушло? Казалось, в работе, в повседневных делах боль забывалась, но это только казалось.
Григорий Николаевич Беликов вернулся из эвакуации месяца через два после выезда из Москвы, после того как провалился германский «Тайфун» и советские армии отогнали врага от столицы. Когда вернулся, ему все казалось, что восстановление связи с берлинской группой провели не совсем так, как надо было… Но что теперь говорить об этом — враг-то стоял в Подмосковье. В мирное время дача была дальше, чем в войну — передний край. Григорий без конца раздумывал — почему, как мог произойти провал в берлинской группе? Каковы его масштабы, кто уцелел?
Первый сигнал об аварии на электростанции поступает мгновенно — гаснет свет, замирают станки — ток перестает течь по проводам… То же с берлинским подпольем — информация оборвалась. Ни Альта, ни Коро, ни другие источники не отвечали на вызов. Что же случилось? Что? Это оставалось задачей со многими неизвестными.
Правда, как ни пыталась германская контрразведка сохранить в тайне массовые аресты, скрыть этого не удалось. В сентябре с другой «сторожевой заставы» пришло тревожное сообщение:
«В Берлине органами гестапо раскрыта большая подпольная группа. Предположительно, она была связана с советской разведкой. Аресты продолжаются».
В следующий радиосеанс туда ушло распоряжение:
«Непрестанно информируйте о провале берлинской группы. Примите меры для установления масштабов и причин арестов».
Ответа на телеграмму не было — нового ничего не узнали.
Григорий не сразу посвятил Курта Вольфганга в печальные события. Молчал об угрозе, нависшей над Альтой. Хотелось повременить, может, все обойдется. Ведь прошлой осенью связь тоже обрывалась. Ее удалось восстановить…
Только после того как пришла радиограмма, Григорий сказал Вольфгангу:
— В Берлине происходит что-то непонятное, — и показал радиограмму.
Вольфганг нахмурился. Стиснул рукой подбородок, как всегда это делал в большом раздумье. Хотелось сразу узнать об Альте, но он сдержался. Только спросил:
— Ариец тоже не дает о себе знать?
— Нет…
— А другие группы?
— Не отвечают…
— Я предлагаю послать туда Альберта Хёсслера. Иного пути не вижу…
Альберта отправили одного, снабдив передатчиком. Парашютиста сбросили в Восточной Пруссии в районе Остерроде. Полагали, что оттуда легче пересечь старую немецкую границу, тем более с таким огнеопасным грузом, как передатчик. Задание одно — установить связь с Альтой. Если не удастся — выйти на Рудольфа фон Шелиа и вместо Альты передавать его информацию…
Альберт Хёсслер, участник испанской войны в прошлом, подпольщик-антифашист, был тяжело ранен в боях под Мадридом. Его удалось эвакуировать. Он долго лечился в Челябинске, потом работал на тракторном заводе, женился, но, едва началась большая война, уехал в Москву. Просил направить на любую работу, поближе к фронту… Сказали — ждите!
Курт Вольфганг знал Альберта. Когда возник вопрос о посылке связного в Германию, Курт сразу назвал Альберта: он хорошо знает Германию, человек опытный, умеющий ориентироваться в любой обстановке. Хёсслер улетел в форме немецкого ефрейтора, под видом фронтовика, получившего отпуск после ранения. Старые раны, полученные в Испании, могли подтвердить эту версию. До этого он носил форму советского офицера.