Юрий Корольков – В годы большой войны (страница 65)
«Дорогая Ирен! — писал Борис Вильде. — Прости, что я так поступил… Когда я обнял тебя, я уже знал, что сегодня меня не станет. По правде говоря, горжусь своей ложью. Ты могла убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. На смерть я иду с улыбкой, может быть с некоторым сожалением, но ни угрызений совести, ни страха во мне нет.
Дорогая моя, думай обо мне как о живом! Храни мое обручальное кольцо — последнюю память. Я поцеловал его, прежде чем снять.
Кажется, я сказал все. Уже пора идти. Я видел своих товарищей. Все они держатся отлично. Это меня радует.
Благодарю жизнь за все ее щедрые дары!»
Письмо было на двух листках бумаги, которые Ирен вырвала из тетради и, уходя, оставила Борису…
После того как арестовали Амиго, Питер Грамм сам выходил на встречи с Кетрин. Он был потрясен, обеспокоен тем, что произошло. Кетрин рассказала все подробно. Питер ощутил, что у него перехватило дыхание.
— Ну, а после расстрела ты была в семье Вильде?
— Нет, была Валентина… Она встретилась только с Эвелин.
— Какая разница?!. Конечно, гестапо следит за всеми родственниками Бориса… И там еще была Ирен?
— Да… Но я уверена, что обо мне никто ничего не знает…
— И тем не менее ты должна оборвать связи с Викто́ром и его сестрой… Полностью! На наши встречи выходи, как условлено. Но первой не подходи. Я или кто другой найдем тебя… Все это очень серьезно, Кетрин…
Охваченный тяжелым предчувствием, Грамм расстался с Кетрин. Конечно, он передал Дюреру о том, что произошло. Дюрера тоже встревожил рассказ Грамма.
После того как Амиго попал в руки гестапо, Дюрер на всякий случай сменил квартиру, оставив старое жилье под наблюдением своих людей. После провала Амиго прошло несколько недель, и ничего подозрительного не происходило. Амиго молчал. Вероятно, Дюрер мог считать себя в безопасности, но… И это «но» его настораживало…
С Граммом они разговаривали на вокзале, прохаживаясь в толпе пассажиров.
— Давай договоримся так, — сказал Анри. — Прежде чем встретиться, обрати внимание на стену возле багажной камеры… Предположим, вот здесь. Любой знак карандашом будет означать опасность.
Дюрер остановился у багажной камеры, закурил и погасшей спичкой указал на затененный выступ стены. Потом бросил спичку в урну, и они отошли.
— Сделай так, чтобы Кетрин больше не встречалась ни с кем…
В ту встречу Питер посвятил Дюрера в свои семейные дела, которые радовали и тревожили, — у Лоты будет ребенок.
— Надо подумать, куда бы ее теперь отправить… Мы столько лет ждали этого события… И вот — самое неподходящее время.
— Посели ее в каком-нибудь женском пансионате, — предложил Дюрер. — Где-то в глуши, подальше от города.
— Вероятно, так и придется сделать, — согласился Грамм.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ДОНЕСЕНИЯ ИЗ ТЫЛА ВРАГА
Это была радость — большая и тихая… Советские войска под Москвой разгромили германскую армию! Оказывается, всю неделю там шли ожесточенные бои, а Москва не торопилась сообщать о победе. Ждали, когда прочно определится успех. И вот сообщение от Советского Информбюро:
«Противник несет тяжелые потери, наступление советских войск продолжается…»
Угнетенное состояние духа, тревога, лежавшая камнем на сердце все эти месяцы, сменились неуемной, хотя и молчаливой, радостью. Шандор боялся выдать свою взволнованность перед чертежником из «Геопресс», которому он поручил подготовить карту Подмосковья, где развернулась битва. Давно ученый картограф Шандор Радо не работал с таким упоением, как в этот зимний декабрьский день. Он сам вычертил карту Подмосковья, написал незнакомые русские названия городов, освобожденных наступающей Красной Армией, — Дмитров, Малоярославец, Можайск, Калинин… Карту передал чертежнику для работы, торопил его, чтобы вовремя отправить в редакции газет, которые пользовались услугами агентства «Геопресс». Он с гордостью ощущал собственную причастность к победе, одержанной там, за тысячу километров от швейцарской границы.
В эти дни Пюнтер передал Шандору поздравление от Лонга и извинения за высказанные когда-то сомнения. Лонг — французский журналист, в прошлом сотрудник французского генерального штаба, много лет работал корреспондентом в Берлине. После разгрома Франции эмигрировал в Швейцарию, ждал случая, чтобы вступить в борьбу с фашизмом. Лонг без колебаний согласился сотрудничать в группе Радо. Используя старые связи, он добывал важнейшую информацию.
С новым сотрудником Шандор поддерживал связь через Пюнтера, и французский патриот не знал Шандора Радо, только слышал краем уха об Альберте. Но однажды — в пору тяжелого отступления Красной Армии — Лонг сам сказал Пюнтеру, что ему надо встретиться с руководителем советской разведки в Швейцарии.
— Зачем? — удивился Пюнтер.
— Меня одолевают сомнения… Советская Армия на краю гибели, Гитлер рвется к Москве. Он назначил уже день парада на Красной площади… Какой смысл заниматься разведкой, когда все решает грубая военная сила. И сила эта на стороне Гитлера… Я хочу быть честным и, прежде чем уйти, должен поговорить с главным… С Альбертом.
Пюнтер передал Радо просьбу Лонга. Шандор задумался. Выходить на встречу с Лонгом не следует. Но, с другой стороны, нельзя потерять такого человека, как Лонг. И Шандор решился.
Они встретились в Берне. Лонг — широкоплечий человек лет пятидесяти, с приятным, интеллигентным лицом — повторил Шандору то же, что говорил Пюнтеру. Но он начал с другого.
— Я знаю, — сказал он, — вы такой же Альберт, как я Лонг… Но оба мы — антифашисты. Я вижу вас впервые и, быть может, никогда больше не увижу, поэтому хочу говорить откровенно, как наедине с собой в бессонные ночи.
— Вы собираетесь уйти? — без обиняков спросил Радо, вглядываясь в лицо сидящего перед ним француза.
— Да!.. Уважающий себя человек в безвыходном положении кончает самоубийством… Я знаю — поражение России разрушит надежды на освобождение Европы… Помогать вам я стал ради моей страны, ради ее свободы.
— Я верю вам… Но люди бывают разные… Крысы первыми бегут с корабля. То, о чем говорите, называется дезертирством, — жестко сказал Радо.
Лонг вскочил, побледнел, затем лицо его стало багровым.
— Я никогда не был дезертиром! — негодуя воскликнул он. — Я — французский офицер, и слова ваши не имеют ко мне отношения…
— Извините меня, Лонг, — перебил его Шандор, — я не хотел вас обидеть или оскорбить… Но вы сами предложили быть до конца откровенным, и ваше намерение выйти из борьбы, мне кажется, вызвано утратой веры в успех. В войне одинаково опасны как самонадеянность, так и растерянность, потеря воли к сопротивлению. Этим я объясняю и поражение Франции.
Потом Шандор заговорил о России. Вспомнил первую свою поездку в Страну Советов.
— Я увидел тогда молодую республику, разрушенную, нищую, но с яростью отбивавшуюся от нашествия четырнадцати стран, не считая к тому же армии белых. Когда мы ехали в поезде, нам пришлось самим рубить дрова, носить их на паровоз, потому что в России не было угля… И хлеба не было. Но Россия выстояла. Такие там люди. Почему же мы должны сомневаться сейчас в ее силах, при всех неудачах, при всех потерях, которые она несет. Скажите, какая еще страна оказала Гитлеру такое сопротивление, как Россия?
Разговор в квартире Пакбо затянулся за полночь.
В конце разговора Лонг сказал:
— Не скажу, что вы полностью меня убедили, но дезертировать я не стану… Желаю вам успеха, Альберт. Можете рассчитывать на мою помощь.
И вот — поздравление от Лонга. Его извинения по поводу той мимолетной слабости.
Лонг не только поставлял информацию, касавшуюся военного положения Германии, ее планов в войне, дислокации войск, но и привлекал к работе новых людей. Люди по своим убеждениям и политическим взглядам были разные, но едины в главном: фашизм — смертельная опасность для всего человечества.
Одним из новых людей, привлеченных Лонгом, был его приятель Эрнст Леммер, немецкий журналист, который работал в Берлине корреспондентом венгерской газеты. В Германии, так же как и в Венгрии, он считался пронацистским человеком, не вызывающим подозрений. Он был на короткой ноге с министром иностранных дел Риббентропом и черпал информацию в высших сферах нацистского рейха. В переписке с Центром Леммер значился под псевдонимом «Агнесса».
И еще один источник информации появился у Радо с помощью все того же Лонга. Это был австрийский аристократ, ненавидевший Гитлера. Когда-то граф занимал видное положение в политических кругах Австрии, но после аншлюса эмигрировал в Швейцарию. Он не скрывал неприязни к нацизму и мечтал о восстановлении монархии Габсбургов в Австрии. Однако это не мешало ему передавать Лонгу сведения, которые он получал от друзей. Австрийского монархиста-аристократа Шандор назвал Грау. Граф, вероятно, так никогда и не узнал, что в советской разведке он значился под таким псевдонимом…
Разгром тридцати восьми нацистских дивизий под Москвой силами Красной Армии, по утверждению немецкой разведки давно обескровленной, поверг верховное командование Гитлера в состояние шока. Начальник штаба Гальдер, отмечавший, как летописец, события в стране, записал на сто пятьдесят четвертый день войны:
«Фельдмаршал фон Бок лично руководит ходом сражения под Москвой со своего командного пункта. Его необычайная энергия гонит войска вперед… Войска совершенно измотаны и неспособны к наступлению… Сложившуюся обстановку фон Бок сравнивает с обстановкой в сражении на Марне, указывая, что создалось такое положение, когда последний батальон, брошенный в бой, может решить исход сражения».