Юрий Корольков – В годы большой войны (страница 33)
Рейс «юнги Кройзингера» длился с неделю, но подготовка к нему началась с весны. Искали подходы, готовили документы. Решили, что надежнее всего послать в Швецию под видом юнги. Окольными путями, через стивидора, занимавшегося разгрузкой кораблей в порту, через механика судна, связанных с антифашистским подпольем, удалось оформить «юнгу Кройзингера» на несколько рейсов в плавание на стареньком пароходе «Мария-Луиза». А в Швеции ее ждали люди из Праги.
И вот — задание выполнено. Курьеру Буби удалось связаться с нужными людьми, встретиться с представителем партийного центра. В берлинском подножье придавали особое значение поездке курьера Буби, с начала и до последнего шага стремились предохранить ее от провала. Слишком много поставлено было на карту!
В Берлин ушла безобидная телеграмма о возвращении Буби. Приехала она утренним поездом дальнего следования Штральзунд — Лейпциг. В Берлине на Штеттинском вокзале ее никто не встречал, и только дежурный по вокзалу Зигфрид Небель в форменной фуражке и одежде железнодорожника, может быть, несколько внимательнее, чем обычно, наблюдал за пассажирами, выходившими из вагонов. Приметив девушку в сером костюме и зеленой блузке, он безразлично отвернулся, поднял сигнал отправления, певуче выкрикнул «аб-фарен!» и покинул перрон. Это был Йон Зиг, бывший редактор «Ди роте фане», образованнейший марксист, который перешел на нелегальное положение и занимал скромную должность дежурного по вокзалу.
Буби вышла на площадь, задержалась у витрины аптеки. Рядом с ней остановился прохожий. Они обменялись паролями, и прохожий, сунув в карман крохотный, размером в сигаретную пачку, сверток, зашагал дальше.
На углу улицы стояла машина. Водитель, видимо, кого-то ждал. Он проводил глазами уходившую Буби, прохожего, который с ней разговаривал, и включил мотор. Все в порядке! Это был Курт, шофер директора промышленного концерна в Берлине. Он же Антон Зефков, коммунист-подпольщик, тоже перешедший на нелегальное положение.
Через день Роберт Уриг, Йон Зиг и Антон Зефков встретились в приемной зубного врача Химпеля в Вильморсдорфе. Других посетителей не было, об этом позаботился Химпель, и трое подпольщиков могли свободно поговорить. Гельмут Химпель наблюдал из окна своего рабочего кабинета — не явится ли кто из нежданных посетителей…
Читали документы, привезенные Буби. Прежде всего решение ЦК компартии о положении в гитлеровской Германии, что было связано с возросшей угрозой войны. Скорее это было обращение к немецкому народу, предостережение, что Гитлер толкает Германию ко второй мировой войне. Центральный Комитет отмечал, что саботаж военного производства, антивоенные выступления и забастовки рабочих, усиление идеологической борьбы против захватнической политики фашистов, за сохранение мира, выдвигаются в качестве важнейшей национальной задачи немецкого народа. Если же при всех усилиях не удастся предотвратить войну, ее нужно остановить путем свержения гитлеровского режима. Для этого необходимо объединить всех противников гитлеризма в единый антифашистский Народный фронт.
— Ясно! — сказал Зиг, прочитав вслух полученное решение. — Что будем делать? Я предвижу главное затруднение. Говоря объективно, Гитлер смог за эти годы социальной демагогией растлить, оболванить немецкий народ, в значительной степени подчинить его своему влиянию. А Народный фронт требует объединения всех противников гитлеризма, к какой бы партии или социальной прослойке они ни принадлежали.
— Я думаю, нам следует прежде всего активизировать силы, которыми мы располагаем, — сказал Уриг. — Начать надо с этого.
Зефков дополнил:
— Оппозиционные настроения проникают даже в среду привилегированных классов, не говоря о кругах интеллигенции. Возьмите, к примеру, группу Шульце-Бойзена.
Три антифашиста, практически возглавлявшие пока еще разрозненное берлинское подполье, — Уриг, Зефков и Зиг — в тот день долго сидели в квартире зубного врача Гельмута Химпеля. Наступил вечер, подпольщики поодиночке разошлись в разные стороны. Неостывшее небо еще пламенело недавним закатом. На фоне оранжево-красного свода выделялись черные контуры зданий — островерхая кирха, готические крыши домов и в просвете между ними фигура полицейского на перекрестке.
Следствием разговора в квартире Химпеля было то, что антифашистские группы Шульце-Бойзена и Харнака объединились для совместной работы. Вскоре в доме одного берлинского адвоката Зиг познакомил супругов Кукхоф с Харро и Либертас, Шульце-Бойзены стали друзьями Харнаков. Не просто друзьями — единомышленниками, соратниками в борьбе с гитлеризмом. Они были убеждены — теперь, когда нарастает угроза войны, следует взять курс на подрыв нацистской государственной системы, бороться любыми средствами, чтобы содействовать поражению Гитлера в войне, если она вспыхнет…
Фрау Мария Луиза считала, что необходимо пригласить маршала Геринга. Он так много сделал для Харро, для Либертас…
— Он так протежирует тебе, так внимателен ко всем нам, — твердила Мария Луиза, стараясь убедить сына. — Если Геринг был свидетелем при вашем бракосочетании, то почему же ему не быть на дне твоего рождения!.. Нет, нет. Это просто невежливо… Я сама приглашу его.
Упорство сына разволновало ее. Откинувшись в кресле-качалке, фрау Мария Луиза нервно терла виски кончиками пальцев — начиналась мигрень. Эрих Шульце не вмешивался в разговор, это тоже раздражало, граф молча рылся в домашней аптечке, отыскивая для жены таблетки от головной боли.
Отцу Харро было за пятьдесят. Высокий, подтянутый, он даже в штатской одежде выглядел человеком военным, кадетская выправка чувствовалась в каждом движении.
Семья Шульце-Бойзенов находилась в гостиной. Харро с Либертас заехали к родителям, возник разговор о его дне рождения. Харро вдруг заупрямился. Он мягко, но настойчиво возражал, и Либертас поддерживала мужа.
— Пойми, мама, мы хотим собрать только близких друзей. Геринг и сам будет не в своей тарелке. Пригласить его — значит надо приглашать и графов Ойленбургских, и многих других. Наша квартира в Грюневальде просто не приспособлена для таких приемов… Вот на будущий год, может быть…
Мать предприняла еще одну попытку убедить сына:
— Рейхсмаршал сколько раз приглашал нас в свое имение в Кариненгоф… Помнишь, в прошлом году?..
Разговор затянулся, но не привел ни к чему. Отец нарушил молчание.
— Успокойся, Мария Луиза, — сказал он, — тебе до сих пор кажется, что они дети. Но дети выросли, и пусть они сами решают такие дела.
Фрау Марии Луизе так и не удалось взять верх в семейном споре. Но если бы это и случилось, рейхсмаршал все равно не смог бы появиться в их доме — в канун дня рождения Харро Шульце-Бойзена в Европе началась война. Германские войска перешли польскую границу, и Геринг специальным поездом отбыл в свите фюрера на восток.
Молодые супруги не стали откладывать семейный вечер. Наоборот, они считали такое совпадение удачным: надо встретиться, обменяться мнениями по поводу происходящих событий.
Гости, захваченные известием о войне, только об этом и говорили. Гремело радио. Сообщения о первых успехах в Польше перемежались воинственными маршами, звуками фанфар и барабанной дробью. Несколько раз передавали выступление Гитлера в рейхстаге — истерические вопли, прерываемые ревом наэлектризованных слушателей.
Первой в доме Бойзенов появилась неразлучная пара — Арвид и Милдрид Харнак.
Государственный советник Арвид Харнак работал в министерстве экономики, слыл отличным специалистом, преуспевал по службе и пользовался авторитетом в научных кругах Берлина.
В семье Харнаков были философы, историки, писатели, теологи, и молодой Арвид пристрастился к гуманитарным наукам. Он увлекался философскими проблемами, экономикой. От древних индийских философов переходил к Аристотелю и Сократу, возвращался к китайским философам и занимался Гегелем. Потом Арвид увлекся марксистской теорией.
В середине двадцатых годов студент Харнак уехал в Америку, изучал экономику, историю рабочего движения. В Германию вернулся с убеждением, что посвятит свою жизнь изучению экономических проблем в современном обществе. К сорока годам Арвид получил звание государственного советника, занимался торговыми, промышленными связями с Востоком. К Востоку относился и Советский Союз.
Харнак участвовал в «Арплан», так называлось общество по изучению планового хозяйства, возникшее в Берлине. За год до того, как Гитлер пришел к власти, Арвид побывал в Советской России и увидел то, что раньше представлял весьма отвлеченно. Ученого-экономиста поразили масштабы планирования в Советской стране, законы, по которым развивается советское социалистическое хозяйство. Теперь он мог сравнивать, сопоставлять.
Что касается Милдрид Харнак, то по ее адресу друзья шутили: для этой женщины существуют в мире только Арвид да классическая литература… В облике Милдрид было нечто пуританское. Строгие черты лица, гладко зачесанные волосы, сдержанные манеры придавали ей оттенок некоторой сухости. Милдрид нельзя было назвать красивой, но стоило ей улыбнуться, лицо преображалось, становилось таким обаятельным… Американка немецкого происхождения, она познакомилась с Харнаком в Штатах, когда Арвид был студентом, вышла за него замуж и переселилась в Германию. Милдрид преподавала литературу в Берлинском университете. Занималась поэтическими переводами, переводила на английский, главным образом Гёте.