Юрий Корольков – Феликс - значит счастливый... Повесть о Феликсе Дзержинском (страница 21)
— Но при чем здесь российские сахарозаводчики?
— Не знаю, — признался Антон. — Но когда в будущем восторжествует социалистическая революция, мы воздвигнем статую гордого, раскрепощенного человека с высоко поднятым светильником, чтобы огонь этот видели на других планетах. Если хватит таланта и жизни, я сделаю такую статую...
Мечтатель Аптон не знал, что над ним в эту ночь уже занесена была рука варшавской охранки.
Мария Троповская жила рядом. Юлия пошла к ней ночевать. Распрощавшись с девушками, вскоре разошлись и остальные. Феликс напомнил Росолу:
— Так, значит, завтра утром я захожу за тобой. Вместе пойдем на сходку.
— Обязательно заходи! Отец всегда бывает рад твоему приходу.
Близилось утро первого дня нового года.
После освобождения из тюрьмы краснодеревщик Андрей Сеткович стал искать работу в Варшаве. Так велел Челобитов. Сеткович раскаивался, что согласился работать в полиции: суд был как суд, одних засудили, других освободили — в том числе и его, Андрея. Напрасно согласился он на иудино дело! И без ротмистра его бы освободили, раз нет никаких улик... А теперь поздно! После драки кулаками не машут. Дал подписку работать в полиции — придется работать...
Андрей ходил из мастерской в мастерскую, выспрашивал, нет ли свободного места, какие заработки, хорош ли хозяин... О заработках Сеткович спрашивал только так, для виду. Он пошел бы сейчас работать за любую плату. Оставшись одна, жена вволю наголодалась, спустила все, что у них было. Челобитовская четвертная все же выручает, можно хотя бы сводить концы с концами.
В один из дней Сеткович набрел на столярное заведение Доманского на Иерусалимской аллее. Мастерская находилась в глубине двора, рядом с домом хозяина. Подгадав к обеденному времени, Сеткович зашел в мастерскую и спросил, не нужны ли здесь рабочие руки.
— А что ты можешь делать? — спросил столяр Нурковский.
— Краснодеревщик я...
— Чего ж сплоховал, раз без работы ходишь?
— Из тюрьмы я только, — не стал скрывать Сеткович. — Оправдали и выпустили, полгода клопов кормил...
Нурковский спросил, за что сидел Андрей, и, узнав, что тот «политический», обещал пособить. Больше того — если удастся, выхлопотать ему пособие. Пусть только язык за зубами держит... Он пригласил Андрея зайти в мастерскую через недельку.
Появление Сетковича в мастерской на Иерусалимской аллее было, конечно, делом случайным. Но когда краснодеревщик рассказал обо всем Челобитову, и особенно о том, что ему обещали выдать пособие как выпущенному из тюрьмы политическому заключенному, ротмистр учуял, что здесь будет пожива...
Насторожило Челобитова и еще одно обстоятельство. Своими раздумьями он поделился с Бакаем.
— Вы знаете, к какому я пришел выводу? — сказал он, зайдя в комнату чиновника для особых поручений. — Последние листовки, появившиеся в Варшаве, имеют сходство с теми прокламациями, которые мы обнаружили в Ковно перед арестом Дзержинского и Олехновича, а перед тем — в Вильно... Тот же формат шапирографа, тот же стиль... И, если хотите, тот же почерк, хотя и там и здесь листовки написаны печатными буквами.
— Какой же вывод вы делаете? И кто такие Дзержинский и Олехнович? — спросил Бакай.
— А вывод такой: судя по циркуляру Департамента полиции, из ссылки бежал Феликс Дзержинский, социал-демократ. Мальчишка! Но, я вам скажу, человек бывалый. Работал в Ковно. Можно было предположить, что он воротится в наши края. А сейчас я в этом уверен. Это он опять распространяет противуправительственные листовки. На сей раз в Варшаве... Не я буду, если мне не удастся его накрыть!
Осведомителю Сетковичу Челобитов приказал:
— Поступай на работу в столярную Доманского, на любую должность. Будешь докладывать каждый день, что там происходит.
Второго января, как снова условились, Феликс зашел за Антоном Росолом, чтобы вместе пойти на сходку к сапожникам. Мать с тревогой смотрела на сына, когда он, нахлобучив кепку, натягивал на себя видавшую виды куртку. В глазах ее была такая боль, словно она чувствовала, что может потерять сына.
— Ох, посидели бы вы, ребята, дома. Опять, говорят, жандармы по городу шарят...
— А ты, мама, разве всегда дома сидела?.. За что же тогда тебя выслали?
— Я-то дело другое, была одна-одинешенька. По мне ни плакать, ни горевать было некому.
Росол-старший поддержал сына:
— Не трогай парня, мать. Все равно при себе не удержишь. Наша в нем закваска, рабочая.
Но и отец не мог скрыть тревоги за сына, хотя и пытался говорить бодрые слова, — выдавали глаза.
Сходка прошла удачно. Провели еще одно собрание — шестого января, за Вольской заставой.
Но однажды сходка едва не кончилась для Феликса арестом. Опаздывая, он взбежал на второй этаж, хотел взяться за дверную ручку и вдруг в приоткрытую дверь увидел жандарма. Даже не самого жандарма — только шапку, плечо с погоном и рукав синего кителя...
Засада! Мысль сработала молниеносно: Феликс захлопнул дверь, повернул ключ, торчавший снаружи в замочной скважине, и бросился вниз, перескакивая через несколько ступенек. Теперь в ловушке оказались жандармы.
На улице удалось предупредить еще нескольких участников сходки. Поэтому жандармы в тот вечер не задержали никого из ее организаторов.
Вскоре Феликс уехал на несколько дней в Минск, предупредив Антона и Малиновского, чтобы держались осторожнее и понадежнее запрятали литературу, доставленную Михаилом из Петербурга.
В Минске проходил съезд, на котором решался вопрос о слиянии польской и литовской социал-демократии. Проголосовали единодушно. Был создан Центральный Комитет объединенной партии, в состав которого вошел и Дзержинский. Это был еще один шаг к объединению с Российской социал-демократической партией.
Феликс вернулся счастливый: работа подпольщиков начинала давать плоды. Встретился с Малиновским, который рассказал, что нелегальную литературу частично удалось разослать по адресам, а кое-что — спрятать во дворе столярного заведения Доманского на Иерусалимской аллее.
Провели еще одну удачную сходку...
А в воскресенье двадцать третьего января на улице Каликста в квартире сапожного подмастерья Грациана Маласевича Феликс был арестован.
По материалам Варшавского жандармского управления эти события выглядят так.
Документ первый.
«Прокурору Варшавской судебной палаты.
Поводом к возбуждению дознания по настоящему делу явилось обнаружение на некоторых фабриках и заводах Варшавы сочинений в виде листовок противуправительственного характера.
Расследованием установлено, что означенные произведения распространялись силами образовавшегося в 1900 году в Варшаве тайного сообщества, поставившего своей целью систематическое возбуждение местных рабочих к борьбе с капиталистами и правительством.
Обстоятельства дела:
Освобожденный в начале декабря минувшего года из Варшавской цитадели политический арестант, поступивший потом секретным агентом в охранное отделение, подыскивая себе работу, зашел в столярное заведение Доманского, где рабочий Адольф Нурковский, узнав, что он сидел за политическое дело, предложил ему пособие в шесть рублей...
Успевший войти в доверие Нурковского и других, агент по их приглашению был вместе с ними на сходке, а именно: 2 января на улице Каликста, а 6 января за Вольской заставой, где читались запрещенные брошюры социально-революционного характера и говорились возмутительные речи».
Документ второй: из папки агентурных донесений Варшавского охранного отделения за 1900 год.
«Донесение секретного агента «Квашня» 3 января 1900 года.
На улице Каликста в доме 7 в квартире сапожника Грациана Маласевича проходила нелегальная сходка, на которой присутствовало двадцать рабочих. Руководителем сходки был неизвестный под кличкой «Переплетчик», который произнес там речь о необходимости слияния польской рабочей партии с русской социал-демократией в видах низвержения царизма. Причем «Переплетчик» обещал снабдить присутствующих нелегальной литературой Санкт-Петербургского издания».
«Донесение околоточного Стрепетова. 20 января 1900 года.
19 января сего года домохозяйка Анна Шарабура (Иерусалимская аллея, 33) заметила под ступенями лестницы в погреб сверток. Сообщила об этом дворнику, который и заявил в полицию. В свертке было обнаружено: брошюры «Пролетарская борьба», «Наши фабрики и заводы», издания Санкт-Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», «Манифест РСДРП» и другие...
Пакет с литературой был спрятан под лестницей им, «Квашней», по поручению Нурковского. Спрятал так, чтобы его легко можно было обнаружить.
Вместе с тем агент «Квашня» сообщил, что в воскресенье, 23 января сего года, в 10 часов утра должна состояться сходка в квартире сапожника Маласевича, на которую ожидается «Переплетчик»».
Документ третий.
«Санкт-Петербург... Директору Департамента полиции.
Шифром, от начальника Варшавского жандармского управления Иванова.
Подана 24 января 1900 года в 3 часа 50 минут пополудни.
23 января взята сходка рабочих с нелегалом пропагатором интеллигентом «Переплетчиком», оказавшимся гласно поднадзорным, бежавшим из Вятки Феликсом Эдмундовым Дзержинским.
Ознакомившись через рабочих с программой «Польской партии социалистов», Дзержинский нашел ее несовершенной... ввиду чего составил свою собственную программу и задался целью организовать среди рабочих новую партию под названием «Рабочий Союз Социал-Демократии Королевства Польского». Эта новая партия, по программе Дзержинского, ставила своей целью соединение рабочих всей России в один общий союз и при помощи революции ниспровержение верховной власти и устройство конституционного правления, а затем переустройство всей страны в духе социалистического строя...»