Юрий Корольков – Феликс - значит счастливый... Повесть о Феликсе Дзержинском (страница 10)
На вопросы Олехновича Куршис отвечал лишь одно: не знаю, не слыхал, не видал. Это вызывало одобрительный шепот «судебного зала».
— Так и надо... Не пойман — не вор. Ты сперва докажи, потом привлекай, — негромко говорил старик-католик, которого намеревались судить за непочтение, проявленное к православному священнику.
После Куршиса к столу вызвали Федоровича, потом Гобенского.
— В чем вы обвиняетесь? — спросил Олехнович того и другого, явно отступая от взятой на себя роли.
— Не знаю, — сказал Федорович. — Ротмистр все допытывался, кто подбивал нас на забастовку, почему ушли к Шейну.
— Значит, вас обвиняют в организации забастовки, — уточнил Олехнович.
— Выходит, так...
— Ну а на самом деле как было?
— Было это так. В мастерскую зашел хозяин Подберезский и принес подписную тетрадь, на памятник. На какой памятник, не сказал, велел только расписаться и отдать по пятнадцать копеек. Кто-то спросил — кому памятник? Хозяин опять не ответил. А люди, напуганные, побоялись, как бы в этом не было чего противозаконного. Да и пятнадцать копеек жалко...
Тут хозяин разошелся, начал кричать: глядите, сколько здесь подписей, во всех мастерских уж собрали, а за вас я, что ли, платить буду? Как мне в глаза глядеть околоточному? А подмастерья опять свое: нет — и все.
Ушел хозяин сердитый, на ходу бросил: «Теперь я знаю, как с вами разговаривать!»
А на другой день вечером велел остаться на работе, потом заставил работать ночами, по воскресеньям. Срочные, говорит, заказы. А плату за сдельную работу уменьшил. Подмастерья этого не могли вытерпеть, требовали не снижать расценки. Еще требовали выдавать кормовые деньги на руки, потому что Подберезский на харчи с подмастерьев деньги удерживал, а кормил так, что свинья есть не станет...
Хозяин после такого разговора совсем рассвирепел.
— Кто здесь, — кричит, — хозяин? Я или вы? Что хочу, то и делаю. Не нравится — уходите! — Схватил палку, хотел в драку...
Что было делать? Собрали пожитки и ушли от Подберезского. Нашли работу у Шейна. Недели две работали, а затем вернули всех обратно к хозяину и наложили штраф — по пять рублей на каждого...
— Подсудимый Гобенский, вы подтверждаете показания Федоровича? — спросил Олехнович.
— Подтверждаю. Все это верно. Да ты сам там был, Осип, без меня знаешь.
— Здесь я председатель суда, — остановил его Осип, — и должен судить по закону, по справедливости. А когда меня будут судить, сам отвечу.
— Правильно! — снова сказал старик. — Судить надо по совести, по закону. — Он поддерживал Олехновича, думая о своем деле, споря мысленно с ротмистром Челобитовым.
— Продолжайте, Гобенский. За что вас оштрафовали в ремесленной палате?
— В ремесленной палате нас оштрафовали за то, что мы бросили работу и перешли к другому хозяину. А пожаловался на нас Подберезский.
— Чем вы можете подтвердить это?
Забывшись, Гобенский снова хотел сослаться на Олехновича — тот же сам переписывал это постановление, — но спохватился:
— Постановлением ремесленной палаты. Мы хотели написать жалобу, взяли копию, а ее у нас не приняли — требовали на восемьдесят копеек гербовых марок. Вот и осталась копия, но, говорят, она недействительная.
— И вы можете представить ее суду?
— Чего же нельзя, при мне она.
Гобенский достал из кармана сильно затрепанную бумажку и прочитал:
— «Рабочих мастера Подберезского — Вольфа, Ришевского, Гобенского, Федоровича и Олехновича за самовольную отлучку от мастера Подберезского подвергнуть штрафу в пользу Ковенской ремесленной палаты в сумме пять рублей с каждого и обязать их вновь возвратиться к месту работы. Учинено 16 июня 1897 года».
— Гляди ты, что, паразиты, делают! — загудели в камере. — Ну прямо тебе крепостное право! Трудовому человеку деться некуда!.. И вы воротились?
— А что поделаешь? У них власть, — обреченно проговорил Гобенский, обернувшись к сидевшим на парах.
— А ты не робей! Эту бумагу и прочитай судье, — посоветовал кто-то.
— Суд приобщает к делу прочитанный документ ремесленной палаты, — произнес Олехнович и забрал бумажку из рук Гобенского.
Последним говорил Феликс. Он не защищался, он обвинял. Феликсу нелегко было говорить по-русски, он часто останавливался, чтобы подобрать нужное слово, делал неверные ударения, а иногда употреблял польские слова и фразы.
— Почему в суде нам запрещают говорить на родном языке? — начал он свое выступление, обращаясь к Олехновичу, будто Осип в самом деле был председателем суда. — Почему рабочих, как беглых рабов, возвращают к хозяевам, почему их заставляют работать по четырнадцать часов в сутки, забывая, что даже царское правительство ограничивает рабочий день десятью с половиной часами? Почему все это происходит?.. Меня называют революционером, — передохнув, продолжал он, — принадлежащим к преступному сообществу. Но какое преступление я совершил? То, что протестовал против произвола или давал людям читать книжки о солнце, о том, как бороться с оспой? А может быть, меня считают преступником за то, что я ищу правды и справедливости? Кто докажет, что я состою в преступном сообществе? Доказательств этому нет и не может быть! Поэтому мне незачем защищаться, и я требую вынести мне и моим товарищам оправдательный приговор!
В камере стало тихо. Слышно было, как за степами тюремного замка, где-то далеко цокает по мостовой копытами лошадь, громыхает повозка...
Олехнович голосом бесстрастного судьи спросил:
— А почему, подсудимый, при аресте вы назвали себя Жебровским?
— Чтобы избавить родных от ненужных переживаний... Я до сих пор не пишу им писем, чтобы не волновать, не огорчать их жандармским произволом. Делить с близкими можно все — и хлеб, и радость, а страдания надо принимать на себя... Мне кажется, ответ мой ясен.
— У членов суда больше нет вопросов к подсудимым? — спросил в заключение Олехнович.
Вопросов не было. Объявили перерыв для вынесения приговора. Осип склонился к заседателям:
— Виновны?
— Нет!.. — убежденно ответили тот и другой.
Олехнович объявил их решение:
— Если судить по справедливости — не виновны... Судебное заседание объявляю закрытым.
Камера радостно загудела. Старик хлопал ладонями себя по коленкам и повторял:
— Есть! Есть правда на белом свете!
В эту минуту всем казалось, что в общую камеру тюремного замка проник луч правды и справедливости.
«Если судить по справедливости...»
Справедливости не было. В охранном отделении предпринимали все, чтобы создать видимость доказательности политических обвинений, хотя, несмотря на все усердие, сделать это пока не удавалось.
Из ковенской охранки, из жандармского управления во все концы полетели запросы — в Вильно, в Либаву. Рассылались сообщения в Варшаву и даже в Санкт-Петербург, в Департамент полиции.
В Виленское жандармское управление ушла бумага:
«В Ковно нами арестован за революционную пропаганду среди здешних рабочих дворянин Феликс Дзержинский. Показаниями свидетелей и агентурой установлено, что он подбивал рабочих к стачке, а несогласных с этим подговаривал избить или прямо убить, как это делалось в Петербурге и Вильно.
При обыске у него ничего явно преступного не обнаружено, что подкрепляет мнение о том, что мы имеем дело с опытным революционером. Вырезки из разных газет, обнаруженные у него, относятся исключительно к рабочему вопросу.
Учитывая все изложенное, имею честь просить Ваше превосходительство произвести нижеследующие следственные действия:
Допросить тетку подследственного Дзержинского — Пиляр фон Пельхау о круге знакомых Дзержинского в Вильно.
Допросить домовладелицу Миллер, у которой проживал подследственный Дзержинский.
Допросить надлежащих лиц в сапожной мастерской Василевского — не связаны ли были Дзержинский и Олехнович с сапожными подмастерьями на Поплавах.
О последующем по сему не откажите меня уведомить.
Полковник Иванов».
Недели через две на столе начальника ковенского охранного отделения уже лежал секретный пакет с сургучными печатями, доставленный нарочным из Вильно.
Полковник вскрыл его лично и углубился в чтение. Здесь были допросы, показания, препроводительная записка жандармского управления. Иванов перелистывал бумаги, и лицо его все больше мрачнело. Материала было явно недостаточно для успешного завершения дознания.
«Выяснить лиц, которые работали в сапожной мастерской Василевского весной прошлого года, невозможно, — сообщал пристав шестого стана Виленского уезда. — Все поплавские сапожники, особенно в названной мастерской, принадлежат к тайному преступному обществу, образовавшемуся с целью борьбы с правительством и хозяевами. И если бы даже было выяснено, кто из сапожников тогда работал, то это ни к чему бы не привело, так как, по принятому среди них правилу, сапожные подмастерья показаний никаких не дают.
Считаю должным присовокупить, что означенный мастер Василевский, проживающий на Поплавах вверенного мне стана, сам является личностью сомнительной нравственности. В его мастерской проживает несколько сапожников, состоящих под надзором полиции, и живет он со своими рабочими в одну руку, и вообще он человек не откровенный...»
Допрос Елены Миллер, у которой Дзержинский снимал комнату в Вильно, тоже не дал результатов.
«Феликса Дзержинского, карточку которого мне показали, я знаю, — заявила она. — Он жил у меня с сентября 1896 до марта этого года. Вел себя очень тихо и спокойно. Жил бедно, ходил в оборванном пальто, сам себе прислуживал, носил воду и дрова.