Юрий Корчевский – Рыцарь (страница 54)

Мысль эту он отверг – пока отверг. Полнолуние нужно, да и рану подлечить надо, чтобы ходить смог. Сейчас же он даже оправлялся в бадейку деревянную, что у топчана стоит, потому как слаб очень после кровопотери. И так уходом Захара да молитвами братии ногу сохранил, а то и жизнь. Антонов огонь, или гангрена, по-современному – дело не шутейное, Захар рассказывал, как червей из раны на ноге вытаскивал. Хорошо, Алексей в беспамятстве был, не видел.

Но всё же он отъелся, набрался сил и ещё через неделю уже сам стал ходить. В монашеской плотницкой ему костыль сделали, вот на него он опирался и бродил по монастырю. Даже на утреннюю службу пришёл, чем вызвал неподдельную радость братии.

С тех пор Алексей сам стал выходить в трапезную и очень быстро пошёл на поправку. Погулять бы ему ещё, свежим воздухом подышать, только на дворе уже морозец лёгкий, и землю первым снежком укрыло. На своих двоих скользко, а уж с костылём – просто опасно. Упадёшь – рану растревожишь.

На торгу в Суздале ему купили новые порты вместо порванных секачом да тулуп овчинный с шапкой лисьей на зиму.

Чтобы занять себя, Алексей, не утруждая ногу, принялся в плотницкой учиться делать из липы деревянные ложки. Вещь в хозяйстве нужная, да и на продажу монахи их тоже возили. Кроме того, самому интересно, да и навык за плечами не носить, авось пригодится.

Так он провёл время до января. Зимой уже в полную силу вошёл, стал сторожевую службу нести – на башенке, обочь от ворот: не приближается ли враг, не видны ли пожары окрест? Всё лучше, чем ложками забавляться. В конюшню захаживал, чтобы его лошадь от хозяина не отвыкла, иногда кусок хлеба совал – баловал, одним словом. Застоялась коняга, промчаться бы на ней, да всё вокруг снегом замело.

В монастыре запас дров для печей есть, мука, крупы, в подвалах – соленья да овощи. Бывали недели, когда из-за непогоды ни в монастырь, ни из него никто не выходил. А по ночам из леса доносился леденящий душу волчий вой.

До весны, когда просохнут дороги да приедет князь и епископ для освящения первого камня, ещё далеко, месяцев пять. И дождаться трудно, каждый день на предыдущий похож. Утром молитва с братией, завтрак – постный из-за Великого поста, потом – на сторожевую башню, потом – вечерняя молитва, трапеза и – спать. И так каждый день. Для деятельного Алексея такая жизнь была в тягость.

Однажды увидел он в кладовке у ключаря лыжи охотничьи, широкие, камусом снизу подбитые. Ездил как-то он в молодости на таких – удобные. В снег, даже глубокий, не проваливаются, и на склон в таких взобраться не проблема. И не «ёлочкой», как на обычных лыжах, а прямиком. Камус – это короткий мех с брюха лося, лыжи хорошо скользят на нём, и назад скатываться он им не позволяет.

Попросил он у ключаря лыжи.

– Зачем тебе? – удивился тот. – Либо на охоту собрался? Так у тебя и лука нет.

– В Суздаль хочу. Ведь рядом же, а не был ни разу.

– Хм, я настоятеля спрошу. Позволит – езжай. Только я бы на твоём месте туда не совался.

– Почему?

– О прошлом годе князь Олег с дружиной город почти дотла сжёг. Не отстроился ещё город, пепелища одни.

– А торг?

– А что торг? Площадь пустая, да и по зиме торг только по воскресным дням.

Алексей разочарованно вздохнул.

– Тогда не надо лыжи, не пойду.

– Да ты не знал разве про Суздаль-то? Так с послушниками поговори, едва ли не половина из них раньше в Суздале жила.

– Спасибо за совет.

Как-то про город не удосуживался он раньше с братией поговорить. И город-то недалеко, три версты всего – на другом берегу Каменки. Полагал посмотреть только, запечатлеть в памяти – ведь в его время Суздаль входил в Золотое кольцо.

Силки на зайцев на опушке леса от скуки поставить? Но нет, братии мясо вкушать нельзя. Так зачем тогда серых ушастиков губить?

Один из монахов как-то в приватной беседе спросил его, почему Алексей монашеский постриг не примет?

– Живёшь ведь, как мы, даже послушание несёшь – сторожевым на башне.

– Не могу. Воин я, а не монах, тесно мне в монастыре.

«И в самом деле, – думал Алексей, лёжа ночью на топчане, – на службы в церковь хожу, послушание несу, хотя настоятель не обязывал… Только пострига и подрясника мне не хватает».

Но не его это дело, точно не его. Крови и грехов на нём много. Правда, кровь та врагов, но и грехи всю жизнь отмаливать надо. Но для монашества духовно созреть необходимо, исторгнуть себя из мирской жизни, служению Богу посвятить. Только и соблазны мирской жизни велики, страсти кипят и удовольствия жизни к себе влекут. Так что не готов он пока к такому повороту.

И ещё одна мысль подспудная была у Алексея. Если удастся вернуться в своё время, хотел он съездить в Дрезден, найти родственников Конрада. Если могила его там – поклониться, а родне поведать о последнем дне рыцаря. Наверняка не поверят, сумасшедшим сочтут – но это их дело. Слишком много времени он провёл с этим немцем. Воевали вместе, ели-спали, из плена половецкого бежали – такое не забывается. Фактически – боевое братство, хотя, по сути, они врагами быть должны. Немец он, против наших воевал. Да только дружны они были, и потому память его почтить надо, не предать забвению.

В конце января Алексей увидел, как к монастырю по едва заметному, малоезженому санному пути приближаются сани. Мохноногая лошадка заботливо была укрыта попоной, из ноздрей валил пар. Да и то сказать, мороз градусов тридцать, в овчинном тулупе – и то пробирает.

В санях-розвальнях были видны две фигуры: ездовой в тулупе и лисьей мохнатой шапке и ещё один, пассажир, лежал, закутанный в шкуру, то ли волчью, то ли медвежью – издалека не разобрать.

Сани подъехали к воротам.

– День добрый! – поприветствовал ездовой.

– И тебе не хворать, – Алексей перегнулся через перила, стараясь разглядеть вторую фигуру, лежащую в санях. – Зачем пожаловал?

– Захарий нужен, лекарь.

Ага, понятно, больного привёз. Прослышав о монастырском лекаре, селяне зачастую привозили к нему хворых.

Алексей спустился с башенки и отворил ворота.

– Вот туда езжай.

– Я знаю, был уже у него.

Алексей снова запер ворота и поднялся на помост башни. В длинном тулупе по крутой лестнице подниматься неудобно, полы ложатся под ноги, того и гляди, упадёшь. От нечего делать он смотрел на въехавшие сани.

Ездовой, крепкий мужик, поднял больного на руки и занёс в длинную избу.

Алексей отвернулся и снова стал оглядывать местность.

Минут через пятнадцать из избы донёсся душераздирающий крик, причём женский. Ужель женщину привёз? Или помнилось? Крик повторился.

Алексей забеспокоился – да что там происходит? Он спустился с башенки.

И в этот момент из избы раздался звериный рык, переходящий в жуткий вой.

У Алексея по спине побежали мурашки. Он отворил дверь и вошёл в избу. Длинный коридор был пуст. Странно! Больная вопит немилосердно, а монахи как будто и не слышат.

Он подошёл к двери кельи Захара, и тут из-за неё снова раздался крик и удары. Бьёт он её, что ли?

Алексей открыл дверь.

Женщина билась перед Захаром на полу и жутко кричала. На глазах Алексея какая-то неведомая сила заставила её одним усилием перевернуться на бок и встать перед лекарем на колени. Глаза её оставались закрытыми, голова запрокинулась далеко за спину, и женщина водила ею из стороны в сторону, как бы изнывая от невыносимой боли. Жуткий крик сменился чудовищным утробным рычанием, и Алексей вдруг увидел на месте женщины смертельно раненного в схватке, но ещё живого доисторического монстра – так она была сейчас на него похожа.

Захар стоял спокойно, брызгал на неё святой водой и невозмутимо читал молитву.

Алексей подумал было, что у женщины эпилепсия, припадки.

Захар дочитал молитву, и женщина притихла. Испуганный ездовой вжался в угол.

– Падучая? – спросил Алексей – «падучей» тогда называли эпилепсию.

– Хуже. Беса изгоняю. А он идти не хочет, кричит дурным голосом.

Алексей в первый раз видел, как изгоняют беса, воистину зрелище не для слабонервных.

Он попятился и затворил за собою дверь. Сразу стало понятно, почему на жуткие вопли и стенания монахи не обращали внимания, видимо, не впервой, сталкивались уже. Алексей в изумлении покрутил головой. Об изгнании беса он слышал краем уха и даже читал, но видел впервые.

Вернувшись к воротам, он поднялся на башенку. Снег, лес, санный путь – и ни одной живой души. А ведь сегодня полнолуние. Хоть день и клонился к вечеру, но было ещё достаточно светло, и луна хорошо видна.

Жить при монастыре дальше или воспользоваться камнем-артефактом? Только какой смысл оставаться? Ждать возвращения Ефрема и Мономаха? Ну, приедут они, освятят строительство каменного собора – так ведь вновь уедут в Переяслав. И Алексей с ними. Только вот интерес его угас. Конрада с ним нет, а больше он ни с кем ни сдружился. У Мономаха впереди были большие дела: Любечский съезд князей, киевский престол, бои с половцами, после которых степняки, понеся огромные потери, надолго притихнут. Конечно, и у Мономаха потери будут, и потому Алексею можно будет продвинуться, из десятника сотником стать, а то и выше. Только вот зачем? Навоевался он вдоволь, мир чужой посмотрел, стародавний. Интересно, конечно, но и меру знать надо. Наверное, просто устал. Встреча с секачом и тяжёлое ранение – не сигнал ли? Да и по своему времени соскучился, столько лет здесь провёл. К жене Наталье тянуло – как она там? И в отношении себя сомневался – правильное решение принял или смалодушничал? Ну да тут уж судьба рассудит.