Юрий Корчевский – «Погранец». Зеленые фуражки (страница 45)

Огонь пограничников не ослабевает. Кончается лента у одного, но пока он меняет, стреляют другие. От кожухов пулеметных уже жаром пышет. Все, сломались немцы. Развернулись и бегом назад. А погранцы стреляли в спины. Когда расстояние стало велико – триста метров, Федор приказал прекратить огонь. Все поле перед позициями усеяно густо трупами. Сколько их – сотня? Кто считал?

Немцы сменили тактику, вызвали на подмогу авиацию. Первым заметил быстро приближающиеся точки Агарков.

– Воздух! Наблюдаю самолеты!

По приказу Федора бойцы побежали в укрытие. Сквозь ветки было видно, как пикировщики построились в круг, первый свалился в пике, от него отделились две бомбы. Ахнуло разом, содрогнулась земля. Сбрасывали «сотки», значительно крупнее, чем минометная мина. И пошло! Бойцы потеряли счет, сколько раз пикировали «юнкерсы-87», сколько бомб сбросили. Позиции затянуло пылью и гарью от сгоревшего тротила. От него першило в горле, бойцы кашляли. Но вот последний самолет улетел. Федор недоумевал. Где же обещанное подкрепление? Полковник приказывал продержаться два часа, а прошло… Федор посмотрел на часы – четыре. Вдвое больше. Патроны на исходе, максимум – смогут отбить одну атаку.

Немцы притихли, но какое-то движение на опушке было. Затишье продлилось около двух часов, потом послышался приближающийся звук моторов и на дорогу из леса выползли два танка, средние «Т-III». У Федора тоскливо сжалось сердце. Сейчас танки не спеша пройдут на позиции погранцов, раскатают всех в лепешку и остановить их будет невозможно, нечем. Ни гранат противотанковых, ни бутылок с зажигательной смесью нет, винтовки и пулеметы против танковой брони бессильны.

Дать приказ отступить? Сколько можно пятиться? Так и до Москвы и до Урала отходить можно.

Полковник надеется на его отряд, вполне может быть – организует в ближнем тылу линию обороны. Не знал тогда Федор, что полковник, как и его охрана из автоматчиков, убиты уже. Пролетал истребитель немецкий, заметив вездеход, описал полукруг и дал со встречного курса пушечную очередь по машине. Так что ни подмоги не будет, как и линии обороны. И за позициями Федора в данный момент советских войск нет. Все дивизии 21-й армии участвуют в наступлении на Рославль и Стародуб, связаны боем.

Танки, бронетранспортер, а за ними пехота двинулись в атаку. Уверенно шли, не стреляли, зная точно, пушек у русских нет. Федор обвел глазами окопы. Как знать, может, бойцов своих, с коими свыкся за месяцы службы и войны, видит в последний раз?

До танков уже триста метров. Ударил одиночный винтовочный выстрел. Федор поднял голову. Кто посмел без приказа патроны жечь? А, Борисов. Зря это он или цель подходящую увидел? Скажем, офицера или фельдфебеля? Однако выстрел получился действенным. Один из танков стал понемногу забирать вправо, уклоняясь от курса, потом встал. На танках немцев, начиная с «Т-I» и до «Т-IV», перед водителем была смотровая щель, не прикрытая бронестеклом. В небоевых условиях механик-водитель рычагом мог раскрывать створки, увеличивая обзор. При бое верхняя створка опускалась, открывая обзор через узкую, чуть шире пальца щель. Вот туда и угодил пулей Борисов, убив водителя попаданием в голову. В отличие от наскоро подготовленных наших танкистов, которые не в совершенстве владели даже своей воинской специальностью, немецкие экипажи обучались долго и тщательно. Любой член экипажа в бою мог легко заменить погибшего или раненого. Так и произошло. Когда танк остановился, убитого механика сняли с сиденья, его место занял заряжающий. Боевая машина двинулась дальше. Конечно, танк потерял способность быстро и в полной мере вести обстрел, но остался в строю.

Егор Борисов подумал, что промахнулся или слегка ранил водителя. На его лице эмоции не отражались. Скуластый и узкоглазый, он лишь сосредоточился, тщательно прицелился. Танк на неровностях раскачивался и попасть даже в более крупную цель, чем смотровая щель, было затруднительно. Но Борисов выстрелил дважды и со второго раза попал. Танк после выстрела и попадания дернулся влево и застыл. Танкисты приметили, откуда производился обстрел. Башня танка стала поворачиваться, пушка опустилась немного, выстрел! Снаряд разорвался в нескольких метрах от позиции якута. Федор приподнялся в окопе.

– Борисов, ты как? Жив?

И в этот момент второй танк выстрелил. Снаряд разорвался недалеко от воронки с Федором. Вспышку на стволе танка он увидел, успел пригнуть голову. Его осыпало землей, пылью, контузило. Федор все видел, но не слышал. В ушах звон сильный, ощущение – как ватой заложило. В соседнем окопе к нему Щеглов повернулся, говорит что-то, но не понять. Рот Щеглов раскрывает, а звука нет. Федор голову руками сжал, потряс. Лучше не стало, но когда отнял ладони, на них была кровь. Оглохнуть в самый напряженный момент боя, когда нужно командовать! Что может быть хуже?

Приподнялся в воронке. Танк уже в пятидесяти метрах, за ним, приотстав, бегут пехотинцы. Курсовой пулемет на лобовой броне танка засверкал вспышками. Одна пуля сбила на Федоре фуражку, сорвав кожу на темени, другая ударила в плечо. Ощущение – как будто палкой с размаху ударили. Федор потерял сознание.

Сколько он находился в прострации, сказать не может. Когда очнулся, его раскачивало, как на корабле. Вокруг темень. Федор застонал.

– Сейчас, потерпите, товарищ лейтенант!

Голос знакомый, а кто? Угадать не смог. Федор обрадовался тому, что слышит, что вокруг свои, не немцы, не в плену он.

Федора несли на импровизированных носилках из двух жердей и плащ-накидки. Его опустили на землю. Слабость сильная, и боль в плече, усиливающаяся при малейшем движении. Пить охота сильно, от жажды во рту пересохло, аж язык не ворочается.

– Пить, – прошептал он.

Его услышали, поднесли ко рту флягу. Федор сделал несколько глотков. Пил бы еще, да не дали.

– Агарков, хорош! Вдруг ему нельзя?

– Где мы? – тихим голосом спросил Федор.

– А черт его знает? На восток идем.

– Как застава?

– Нет ее больше. Кроме вас, еще трое осталось. Думали, убило вас. Голова и левая половина в крови. Хотели документы ваши забрать, повернули на бок, а вы застонали.

– А немцы?

– Танк их на позиции ворвался. Парней в окопах подавил, землей засыпал. Окопчики мелкие были, только лежать. Танк на окоп наедет и крутится. Суки! А потом пехота прошла. Кто из наших ранен был или не до конца танком задавлен, достреливали.

Вопросов на языке у Федора вертелось много, однако слаб был, да и ситуация для расспросов не самая подходящая.

– Отдохнули, хлопцы? Поднимаем!

Федора подняли, понесли. Он растрогался, на глазах предательски выступили слезы. Не от боли, хотя она никуда не ушла. От благодарности своим погранцам. Не бросили в опасный момент. Ни его, ни парней. После того как немцы миновали позиции и двинулись дальше, пограничники вернулись. Его, считай, спасли. Так и загнулся бы в окопе от ран. Они перебинтовали, вынесли. Конечно, неизвестно еще, чем кончится переход. Стоит наткнуться на немцев, и могут погибнуть все. Федор четко понимал, что для маленькой группы он обуза. Нести надо, чаще привалы для отдыха делать, ползком опасное место не миновать, необходимо обходы искать.

Агарков двигался впереди, вроде дозора. Периодически он брался за жерди носилок, вперед уходил другой. Так двигались до рассвета. Как начало светать, расположились на небольшой поляне. Бойцы без сил повалились на землю, проспали почти весь день. Федор проснулся раньше всех, здоровой правой рукой добрался до кобуры.

Боец без оружия на войне чувствует себя неуютно. Есть пистолет, нащупал он его рукоятку. Не потерялся потому, что из кобуры его не доставал. Рядом шорох раздался.

– Командир, ты чего? – возник рядом Агарков. – Не вздумай, мы к своим выйдем, повоюем еще.

Федор понял, о чем подумал Агарков. Застрелиться хотел лейтенант. Нет, если случится боевая стычка, будет отстреливаться. Семь патронов для врага, восьмой для себя. Есть запасная обойма, но одной рукой сменить ее не получится.

– Я не думал, оружие проверил. Сколько прошли?

– Да кто эти километры считал. За сегодняшнюю ночь не меньше двадцати, за вчерашнюю столько же.

– Подожди, я что – двое суток в отключке был?

– Именно.

Ну, парни, молодцы! Если на ноги сам встанет, обязательно как-то отблагодарит. Только как их найти? Они целы, не ранены, их сразу в какую-то воинскую часть определят, а его в госпиталь. Федора неприятная мысль посетила. А вдруг руку отрежут? Станет калекой, комиссуют, куда податься? Ведь он из другого времени и тут родни, как и своего дома, нет.

Она, конечно, есть. Но о его существовании не знает. Заявись он к ним, если посчастливится найти, не признает его никто. А что данные в документах такие же, так однофамильцы. Так что ступай, милок, своей дорогой, откуда пришел.

Игорь Агарков водой Федора напоил. Есть не хотелось, а только пить, пить, пить. Видимо, сказывалась кровопотеря.

Тихий разговор разбудил других бойцов. С кряхтением поднялись, зябко поежились. Чай, не лето, сентябрь уже, хоть и самое начало, на земле уже прохладно. Подошли к лейтенанту. Самохин Павел и Юркин Андрей. Все трое старослужащие, Агарков служил больше их на полгода. Счастливчики, выжили в этой мясорубке на позициях. Хотя как знать, вся война еще впереди, уж Федор это точно знал.