Юрій Константинов – Жизнь как мгновение (страница 2)

Как потом выяснилось, в тех местах в бухгалтерии никто толком не разбирался, а отчеты нужно было делать постоянно. Колхоз был богатый – деньги председатель считать умел. Но из-за плохой отчетности у него были постоянные проблемы с властями. Так что мама ему очень пригодилась, она навела порядок в бумагах.

Беженцев никто из местных не хотел брать к себе в дом. Поэтому нас поселили на скотном дворе. Он был огромный, крытый, посреди стояли телеги. На первом ярусе – лошади, коровы, на втором – мелочь: куры, козлята. У козлят был загон, разделенный на два помещения. Так вот председатель освободил одно для нас – «уплотнил» козлят. Выкинули старую солому, настелили новую, бросили на нее что-то типа попоны, дали пару полотенец – вот и всё, живите и радуйтесь, что есть крыша над головой. Никаких столов, стульев – так и жили на соломе.

В первое утро просыпаюсь – а рядом стоят два беленьких козленка, разглядывают меня. Я с ними сразу подружился, они приходили ко мне каждый день, лежали рядом, а вечером я провожал их в загон… Для меня стало страшной трагедией, когда одного из них зарезали.

Конечно, плохо, что мы жили вместе с козами. Но к этому привыкаешь, и мне даже было интересно. Зато с питанием у нас было всё в порядке, в отличие от многих людей, голодавших в эвакуации. Всё рядом – мясо, молоко, масло. Шубы, тулупы нам тоже дали, так что я не чувствовал себя несчастным или обделенным.

Интересно, что в домах книг не было, но Библия имелась у всех. Несмотря на советское богоборчество, все были верующими, включая председателя колхоза. У мамы на работе, в правлении, не было даже обязательных для того времени собраний сочинений Сталина и Ленина – а Библия была. Но народ там был скрытным, не откровенничал, ничего о себе не рассказывал.

По волчьей тропинке

Школы в колхозе не было, учиться ходили в соседнее село. Идти приходилось километра два по тропинке через тайгу. Уроков на дом не задавали. Ведь учительница знала, что дома ребенка тут же заставят помогать по хозяйству. Поэтому мы всё делали в школе и возвращались уже в темноте. Идешь по дорожке лесом, а по краям сверкают зеленые глаза – это волки сопровождают с двух сторон. Волки идут, и мы идем, в темноте. И так каждый день. А куда деваться? Но волки нас почему-то не трогали, просто шли рядом. А мы к ним так привыкли, что по дороге на полянке останавливались и при свете луны «чистили» дневники. Если была двойка – аккуратненько листочек этот из дневника вырезали, прятали в снег и шли дальше. Домой все возвращались только с отличными оценками. Иногда председатель давал лошадь, и мама везла всех нас в повозке.

Тетради, ручки, учебники и даже портфель в школе выдавали бесплатно, в деревне ничего такого нельзя было купить. А вот форму мамы и бабушки шили сами, тогда все женщины умели кроить и шить. Мне, например, форму перешили из отцовского кителя.

Классы были набиты битком, ведь в нашу школу ходили дети со всех окрестных деревень. В отличие от городских школ, у нас мальчики и девочки учились вместе. Учительница была очень хорошая. К сожалению, ее имени-отчества не помню, но фотография у меня сохранилась. У нее было главное для учителя качество – желание учить. Она любила и математику, и литературу, и произведения, о которых рассказывала. И старалась, чтобы мы тоже всё это полюбили.

Я был очень активным ребенком и вел себя в школе не очень хорошо. Пригласили маму, и она в щелочку двери смотрела, как я на уроке дергаю за косички девочек за партой передо мной. Дома мама ничего мне не сказала. Но я понимал, что она всё знает, и видел, как она расстроена. Больше девочек за косички я никогда не дергал.

Без отца

Письма от отца к нам не доходили, и мы о нем ничего не знали. И он о нас знал только то, что мы уехали, а куда – неизвестно.

С отцом в период войны мы виделись два раза. В первый приезд он оставил нам свой китель. Мама из него сделала китель мне, и в нем я присутствовал на всех школьных фото. Во второй приезд папа решил поехать к своим родителям в Бологое и взял меня с собой. Никаких пассажирских поездов тогда не ходило. Мы ехали на открытой платформе грузового поезда. На станции Бологое поезд не останавливался. Мы выбрали насыпь – и кубарем. Вначале отец, потом я скатились с нее вниз. Никто не покалечился. Пообщались с дедом и бабушкой, днем сходили в лес. Я впервые стрелял из настоящего боевого пистолета ТТ по искусственным целям. Вечером – в Ленинград. Грузовой поезд чуть-чуть затормозил на станции, не останавливаясь. Мы заскочили на подножку. Дед махнул красным флажком – и поезд стал набирать скорость. Очень полезно иметь родственников-железнодорожников.

О его дальнейшей жизни я знаю только по рассказам. Он был крепко ранен, и в госпитале за ним ухаживала медсестра, с которой, очевидно, возникли близкие отношения. Потом она больного отца увезла к себе в деревню под Юрьев-Польский, и говорят, на ноги он так и не встал.

Переживал ли я? Не особо, поскольку и раньше его практически не видел. Безотцовщина была обычным явлением: пап не было у половины класса.

Папа умер в 1973 году. Когда мой внук отдыхал в Балаклаве, он неожиданно увидел его портрет в местном музее. Фотография – та же, что есть у меня. Написано было, что он был защитником города – я об этом и не знал. Я потом сделал большой плакат, и мы с внуком ходили с ним на «Бессмертный полк».

Обратно в Ленинград

В Ленинград мы вернулись сразу после окончания блокады. Я уезжал неохотно, мне нравилось в деревне – там друзья-приятели, волки. Зачем куда-то ехать? Обратный путь прошел в таких же теплушках, только ехали уже без остановок.

Мы приехали в свою квартиру в бараке, но оказалось, что в одной из комнат уже живут чужие люди, муж с женой. Они открыли крючок – и поселились. После блокады бóльшая часть ленинградцев физически не могла работать. Питеру требовались рабочие руки. И в город приехало много людей бог весть откуда. Их надо было куда-то селить, и вопрос решался просто – уплотняли тех, у кого было больше одной комнаты. Отец на войне, а мать, конечно, не стала качать права. Тем более что соседи оказались людьми тихими, работящими, спокойными. Так мы стали жить втроем с мамой и больной бабушкой в одной комнатке.

Бабушка вскоре умерла. Однажды новый сосед забыл ключ и стал стучать в дверь. Бабушке с ее больным сердцем нужно было лежать, но она встала и пошла открывать дверь, а на обратном пути упала. Сосед поднял ее на руки, положил на кровать – а она уже мертвая…

Наш Морской проспект остался целым, его не бомбили – там же не было никаких предприятий. Ходили автобусы, трамваи, осталась цела школа. Ни один дом не был разрушен, даже сараи сохранились. Некоторые квартиры стояли пустыми и открытыми. Мы из любопытства заходили посмотреть, посидеть на диване – интересно же побывать в чужой квартире. Может, хозяева уехали, может, умерли в блокаду… А в остальном ничего не изменилось.

На учебе и на каникулах

В Питере я ходил в 60‑ю школу. Она была очень хорошая. Директор-фронтовик каждое утро встречал учеников на пороге. Мы проходили, здоровались, он отвечал. Директор всех знал поименно. Это создавало некую семейную атмосферу. Надо с каким-то учеником поговорить – остановит.

Запомнились две замечательные учительницы – по математике и по литературе. Обе блокадницы, обе в возрасте. Они хотели, чтобы мы не оценки получали отличные, а знания. Если видели, что кто-то в классе не успевает – приглашали ребят домой, занимались с ними. Сам я учился хорошо и был единственным в классе, кто закончил школу с медалью. Я не стремился ее получить, просто занимался добросовестно и дисциплинированно – это у меня от мамы.

Ни войну, ни блокаду никто не вспоминал, не хотел вспоминать. У меня был одноклассник на несколько лет старше. Он ушел из школы на фронт, а потом вернулся доучиваться. Мы его расспрашивали про войну, но он отказывался говорить на эту тему. И отец тоже ничего не рассказывал.

Примерно с пятого класса в летние каникулы я обязательно где-то трудился. За копейки. Никто меня не заставлял, я это делал добровольно. Сначала таскал доски на строительстве стадиона имени Кирова. А потом работал у матери в типографии «Печатный двор имени Горького», она была там старшим бухгалтером. Я снимал книги с конвейера и укладывал стопочками на тележки, чтобы их отвозили дальше. И так два месяца. А на третий месяц матери давали путевку – и я уезжал в пионерский лагерь.

Мама. Гитара с бантом

Когда я вспоминаю маму, всегда возникает образ той, что была со мной, пятнадцатилетним, в Питере – только такой ее и вижу. Мама часто ходила на концерты. Однажды взяла с собой и меня – на полулегальный концерт Александра Вертинского, он выступал в какой-то школе. Впечатление осталось сильное.

Мама очень хорошо играла на гитаре и пела. У нее была гитара с бантом на грифе, она у меня до сих пор хранится. На склоне лет, когда никого из близких в Питере не осталось, мама переехала в Москву, чтобы быть поближе ко мне. С собой мама привезла две ценные вещи – шкаф и гитару. Шкаф мой сын отреставрировал, а вот гитару мы настроить не смогли. Я показывал ее специалистам, они вынесли приговор – настроить эту гитару невозможно. Но пальцы моей мамы перебирали эти струны, поэтому я ее храню.