Юрий Клименченко – Золотые нашивки (страница 52)
— Я знаю. И это хорошо. Кого-нибудь из курсантов видишь?
Зойка засмеялась:
— Хитрый вы, Владимир Васильевич. Все хотите знать. Вижу Тронева.
— Ну и как?
— Пока никак.
— Хороший он парень, Зоя. Серьезный.
— Сватаете? Не люблю я его, как надо. Пока только как товарища.
— Пока? — улыбнулся Нардин.
Зойка взглянула на Нардина, покраснела, но глаз не отвела.
— Я ведь вас… — она не закончила, отвернулась, у нее подозрительно задрожали губы.
Нардин понял.
— Совсем с ума сошла. Ну, зачем я тебе такой старик нужен? Болтаешь сама не знаешь что.
— Я знаю, — хмуро сказала Зойка. — И все понимаю. Это я вам не нужна. У вас есть эта… Вы о ней все думаете. А меня и не замечали никогда. А я и не надеялась. И говорить не хотела. Так вот, пришлось. Сами завели. Ничего, все пройдет, как с белых яблонь дым.
— Зойка ты, Зойка… — пробормотал Нардин.
— Можно, я вас поцелую и пойду? — попросила Зойка. — В щеку? За все.
— Можно.
Зойка обняла Нардина и крепко поцеловала в губы.
— Вот дуреха, — смущенно сказал капитан. — Ты же взрослая, и я не маленький…
— Для вас не опасно. Это за все. Увидимся еще.
На трапе Зойка остановилась:
— Не пишет?
Нардин нахмурился.
— Ну не буду, не буду. Напишет.
Она помахала рукой и убежала.
…Нардин выпил коньяк, запил его холодным кофе. Над головой раздались шаги. Кто-то шел к нему. В дверь постучали. На трапе показался третий помощник.
— Владимир Васильевич, простите меня. Не передал вам письмо. Днем почтальон принес. Я совсем забыл. Вот…
По конверту и маркам Нардин сразу понял, что оно из-за границы. От Валерии. Письмо белым прямоугольником лежало на столе. Долгожданное, первое. Нардин не торопился его вскрыть. Что она пишет ему? Может быть, сообщает о том, что нашла нефть или делится впечатлениями о Египте? Может быть, оно первое и последнее? Он подержал конверт в руках и, решившись, резко надорвал его. Знакомые каракули запрыгали в глазах.
Валерия Николаевна писала: «Мой капитан, я начинаю понемногу забывать вас. Когда я покидала «Ригель» и видела вас разгневанным, несправедливым и даже грубым, то подумала, что сделала правильно, положив конец нашим отношениям. Наверное, если бы мы остались вместе и дальше, у нас ничего не получилось. Мы оба одержимы — и вы, и я. Вы — своими кораблями, я — своей нефтью. А это чревато последствиями. Кроме того, у вас обнаружились черты характера, о которых я раньше не подозревала. Вы эгоист, вы думали только о себе и ни минуты обо мне. Вы не оставили за мной права даже любить свою работу, быть к чему-то привязанной. Нет, не таким я представляла вас, капитан.
Мы очень много работаем, так много, что мне некогда вспоминать о вас. Я прихожу усталая, валюсь на койку и сразу засыпаю. Без сновидений. Это хорошо. Пустыня, жара и работа, работа, работа.
Может быть, вы скажете, что я вас не любила. Любила, очень любила. Но такие связи не бывают долговечными. Нет, вам нужна жена молодая, неопытная, домашняя. Она будет ждать вас, когда вы вернетесь усталый, с моря, создаст уют, в котором вы так нуждаетесь. Моряк должен иметь свой угол, где он сможет приклонить голову после тяжелого плавания. А что я… Перелетная птица. Ну, вот, пожалуй, и все. Больше я писать не буду. Прости меня, все пройдет. Целую
А дальше, под подписью, уже совсем невозможными каракулями было написано:
«Все я наврала. Все, все. От первой до последней строчки. Хотела перебороть себя. Нет… Володя, прими меня обратно. Я собиралась отправить письмо, но ночью сделала эту приписку. Теперь уже все правда.
Я хочу быть снова счастливой. Пусть наша любовь продолжается так долго, как ей отпущено судьбой. Неделю, год, три… Что бы ты ни ответил мне — я люблю тебя. Время пройдет быстро, и я приеду только к тебе. Видишь, у меня нет гордости, я хочу возвратить то, что имела. Мне было так хорошо… Володя, если еще не поздно, напиши, что я смогу вернуться к тебе. Пусть, когда я приеду, все будет не так, но сейчас я должна знать, что ты любишь меня по-прежнему и хочешь, чтобы я была с тобой. Я по два раза в день буду ходить на почту. Целую тебя, мой дорогой, и плачу… Ведь ты можешь не позвать меня… И жду, жду… Мой адрес…»
Нардин сунул письмо в карман, сорвал с крючка плащ и, забыв о фуражке, выскочил на палубу. Увидев в открытую дверь камбуза прячущегося от дождя вахтенного, он крикнул:
— Скажите помощнику, я сейчас вернусь!
Капитан, попадая ногами в лужи, не обращая внимания на них, пересек улицу и побежал к дому, на фасаде которого светились неоновые буквы: «Телеграф».
Сегодня город прекрасен. Улицы залиты солнцем, небо голубое, совсем тепло. Редко выпадают такие дни в октябре. Люди поснимали надоевшие за время дождей плащи, оставили дома зонтики и, как летом, вышли в одних костюмах. «Улыбка осени», — сказал кто-то из прохожих.
Тронев и Роганов шли по шумному Главному проспекту. Оба в хорошо пригнанной, наутюженной форме. Загорелые, рослые — моряки! Курсанты завернули за угол, остановились у маленького ресторанчика «Пингвин». Тронев вопросительно посмотрел на товарища.
— Зайдем?
— Давай зайдем, — согласился Роганов.
Они с трудом нашли себе место у окна. Кругом громко разговаривали, смеялись, звенели рюмками.
— Что будем пить? — спросил Тронев.
— Я — стакан сухого вина и больше ничего.
— Что так скромно? Надо отметить возвращение из плавания.
— Мне хватит и этого. Только ради традиции.
— Ну, как хочешь, а я возьму себе покрепче.
Когда курсанты выпили, Роганов спросил Тронева.
— Рассказывай, как плавалось?
— Отлично плавалось. Как тебе?
Димке очень хотелось рассказать Троневу про Шведова, про то, что с ним случилось в Тронгейме, про Марину, но он коротко ответил:
— Хорошо.
— Привык к высоте?
— Привык. Меня после падения перевели работать на грот, но я все время тренировался.
— А я последний месяц работал на бом-брамселе. Никакого впечатления. Совсем не ощущал высоты. Но больше всего люблю стоять на руле. Меня всегда в узкостях ставили. Капитан говорил, что я лучший рулевой на «Ригеле».
— Не хвастайся.
— Нет, правда. Знаешь, это такое наслаждение чувствовать судно. Чуть повернул штурвал, и оно слушается тебя. Причем, соображать надо, не вывести его из ветра.
— Да знаю я. Кому ты рассказываешь? Жаль только, что такой прекрасный матрос и рулевой в конце концов пропадет где-то в пыльных залах ЦКБ, — засмеялся Димка.
— Вот и ошибаетесь, товарищ Роганов. Вряд ли какое-нибудь ЦКБ увидит в своих стенах штурмана, нет, бери выше — инженера-судоводителя Виктора Тронева.
— Ого! Это что-то новое. Рассказывай.
— Решено окончательно. Буду капитаном. К черту всякие конструкторские бюро, научно-исследовательские институты и прочие фокусы. Кто может плавать — не должен ползать. Море мне нравится. Проверено практикой. Когда-нибудь получу четыре золотых, — Виктор шутливо приложил четыре пальца к своему рукаву, — поднимусь на мостик какого-нибудь красавца вроде «Краснокамска» и дам ход. Дзинь-дзинь! Капитан Тронев вышел в рейс. За будущее! — он поднял рюмку, но тут же поставил ее. — Но своего маленького «Ригеля» и Володю Нардина я никогда не забуду. Эх, и хороший парень Володя!
— Так же, как и я «Алтаир». Не все мне там нравилось, но научился на нем я многому, — сказал Роганов.
— Пусть как можно дольше наполняют ветры их паруса, пусть на их палубах учатся любить море такие же оболтусы, какими были мы с тобой. За «Ригель» и «Алтаир»! Встали, — проговорил Виктор.
Они поднялись и, звонко чокнувшись, выпили.
— Последние новости хочешь? — спросил Виктор, садясь. — Москва поручила Нардину разработать предложения по переоборудованию «Русанова». Я заходил на «Ригель». Володя возбужден, доволен. Обложился ватманом, карандашами. Чертит с утра до вечера. Все время что-то напевает. Я его никогда таким не видел. А главное, как только проект будет готов, Володю переводят капитаном «Русанова», и после ремонта они пойдут в кругосветное плавание с курсантами. Повторят путь Крузенштерна. Так задумано. Представляешь? Под парусами, на таком огромном красавце барке. Блеск! Володя мне сам рассказывал.