Юрий Клименченко – Золотые нашивки (страница 24)

Тронев сунул стаканы в стол, и Ростислав открыл дверь.

— Пожалуйста, Николай Степанович.

Вошел капитан. Сейчас Тронев рассмотрел его. Маленького роста, большеголовый, с морщинистым, похожим на печеное яблоко лицом, он не производил впечатление «мастера», как о нем с восхищением говорил крановщик. Кустистые седые брови и смешной нос Сирано де Бержерака дополняли портрет. Но маленькие, какие-то пестрые глаза смотрели остро и цепко.

— Чего закрылись? — недовольно сказал капитан, подозрительно оглядывая стол. — Каюту бы прибрал. Не совестно? Кавардак! Сколько раз я говорил… Встанешь на береговую вахту с восьми. Григорьева буду списывать. Не забудь, смотри…

Не обратив никакого внимания на курсанта, капитан вышел.

— Заметил? — вопросительно посмотрел Тронев на Ростислава.

— Не думаю. Заметил бы — разнес тут же.

— Хорошо тогда. А что с Григорьевым? — поинтересовался Тронев.

— С Григорьевым… Да воду мутит. Николай Степанович прихватил его с бутылкой. Отнял и выкинул за борт. Предупредил, что если еще заметит, то Григорьев вместе с водкой вылетит. А тут неделю назад Григорьев опять на судне банкет устроил. Да какой еще! А на следующий день у его напарника обнаружилась пропажа денег. Старик сам занялся расследованием. Григорьев сознался, просил деньги удержать из получки, отдать потерпевшему. Вот такое дело.

— Гнать подлюгу. Самое страшное, когда на судне заводится вор. Подозрение на всех падает, — с возмущением сказал Виктор. — Немедленно гнать.

— И выгоним. Были бы хоть смягчающие обстоятельства. А то на все деньги водки накупил и напарника еще угощал. И ходит как ни в чем не бывало. Ребята очень возмущены.

— Неприятно, — посочувствовал Тронев. — Ну, мне пора. Скоро шлюпка наша должна прийти. Поедем к нам на «Ригель», Ростик. Ребят повидаешь. Поехали?

— Не поеду. Времени нет. Да и было бы, не поехал, — жестко сказал Слонов. — Видеть не хочу эти рожи. Вернусь в училище — увидимся. Вы уж тогда на пятом курсе будете.

— Жаль все-таки, что тебя отчислили. Много времени потеряешь.

— Не стоит говорить про то, что было, Витька. Обидно, конечно. Но теперь поздно ахать. Но ты не сомневайся — я вернусь. Воли у меня хватит и упрямства тоже.

— Да уж с упрямством твоим мы знакомы. Не принесло бы оно вреда.

— Будет пущено по другим рельсам. Кое-что и я понял, когда сидел всеми вами покинутый. О тебе не говорю. Ты здорово выступал на совете. Остальные… Ну, ладно… Это пройденный этап. Пойдем, я провожу тебя немного.

Они спустились на берег. На фоне зеленого острова стояли баркентины.

— Красивые все-таки суденышки, — с грустью проговорил Слонов.

Виктор взглянул на него.

— Откровенно скажу, я полагал, что ты при помощи папаши поступишь в какой-нибудь вуз. Все равно в какой. Пойдешь по линии наименьшего сопротивления.

— Зря так думал. Ну, давай плавник. Вон ваша шлюпка идет.

— Будь. Счастливо тебе, Ростик!

Они попрощались. Виктор побежал на мысок, куда должна была пристать шлюпка с «Ригеля».

Слонов посмотрел на приближающуюся шлюпку, поднял приветственно руку и пошел на «Буйный».

«ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»

Закончилась нудная стоянка у Дерхольма. Парусники уходили в море. Теперь практиканты не были похожи на слепых щенят, слоняющихся по палубе, не имеющих понятия, за какую снасть надо взяться, какую травить, а какую выбрать. Каждый имел свое определенное место, знал, что ему делать при поворотах, уборке и постановке парусов.

В день отхода от Дерхольма, после подъема флага, Нардин на несколько минут задержал курсантов в строю. Он сказал:

— Через час будем сниматься. Помните: вы не пассажиры и не ученики, а команда «Ригеля». И потому должны понять, что, какой бы ни был капитан, даже первоклассный знаток парусного дела, он один беспомощен. В этом особенность парусного плавания. Если, например, Хабибулин не выберет вовремя завал-тали или Ткачев замешкается с отдачей кливер-шкота — маневр не получится. Каждый из вас принимает участие в управлении судном. Твердо запомните это. От вашей слаженной работы зависит многое. А сейчас с якоря сниматься, паруса ставить!

Раздался свисток старпома. Курсанты разбежались по местам. Те, кто работал на фор-мачте, полезли наверх. «Ригель» одевался в паруса. Затарахтел брашпиль. Скоро с бака донеслось:

— Якорь чист!

Нардин звонким голосом скомандовал:

— Кливер и стаксель-шкоты раздернуть! Пошел левые брасы! Право на борт!

«Ригель» слегка накренился, прошел немного вперед, развернулся и лег на другой галс.

— Молодец наш Володя! — похвалил капитана спустившийся с мачты Орлов. — Под одними парусами снялся. Без машины. Шик!

— Лихо. Здесь тесно для парусных маневров, — согласился с ним Курейко. — Но мы тоже молодцы. Здорово работали. Интересно, за сколько минут поставили все паруса?

Начал накрапывать дождь. Баркентина выходила в открытую часть залива. Впереди лежало неприветливое серое море. Ого! Здесь не то, что в спокойных шхерах. Воду начало поддавать на палубу. Она белой пеной бурлила в проходах. Без сапог наверх не вылезешь. Курсанты оделись «по-штормовому»: черные зюйдвестки, непромокаемая роба, резиновые сапоги и широкие страхующие пояса с блестящими карабинами. Чувствуют себя настоящими моряками.

«Ригель» кланяется каждой волне. Он высоко поднимает острый нос, потом плюхается в воду. От бортов по обе стороны рассыпаются шипящие каскады. Но изнурительной бортовой качки, такой, какая бывает на пароходах, здесь нет.

Судно лежит, прижатое ветром к воде. Качка только килевая. Как удивительно тихо, непривычно на паруснике. Ничто не заглушает шума моря и ветра. Машина не работает. Внизу, в каютах, тихонько поскрипывают переборки да слышны удары волн в борта.

Курсанты сидят на палубе, стараясь укрыться от ветра. Тронев пристроился на ящике из-под картошки на самом носу. Здесь поддает сильнее, брызги попадают на лицо, но ему нравится сидеть тут. Настроение у него под стать погоде. Неважное. Виктор все еще вспоминает свое последнее свидание с Люкой. Жалеет, что поссорился с ней? Нет. Слишком коротким было их знакомство. Она так быстро отказалась от него, что жалеть не о чем. Открыла свое внутреннее «я», стало совершенно ясным, чем она дышит. И все-таки ему как-то обидно.

На палубе появляется Зойка. Она испуганно прячется за угол надстройки, ждет, когда пройдет волна. В руках у нее стопка тарелок. Плохое настроение Виктора мигом улетучивается.

— Зоенька! — кричит он. — Тебе помочь? Смотри, сыграешь за борт или тарелки раскокаешь.

Тронев ловко скользит по накренившейся палубе. Он берет у Зои половину тарелок.

— Куда прикажете?

— На камбуз. Смотри не разбей.

— Не бойся. Поехали.

Переждав, пока с палубы схлынула вода, они побежали к камбузу.

В последние дни Тронев стал часто проводить время с Зойкой. Когда стояли у Дерхольма, он ежедневно возил ее на шлюпке на берег, в поселок. Помогал выбивать диваны, выливать ведра с грязной водой, таскал тяжелые тюки с бельем. Курсанты уже начали посмеиваться.

— Охмуряет нашу Зойку, — сказал как-то Орлов. — Как бы чего не вышло.

Тронев почему-то рассердился. В другой раз он ответил бы шуткой, а тут взорвался:

— Не шлепай языком напрасно, Орел. Никого я не охмуряю.

— Юпитер, ты сердишься — значит, ты не прав, — усмехнулся Орлов. — Знаем мы…

В конце концов Виктору безразлично, что думают курсанты. Ничего плохого он не делает. Просто скучно, вот он и проводит время с Зойкой. Как ребята любят все искажать! А вот, кажется, сам Орлов по уши врезался в Зойку! Несколько раз приглашал ее на танцы, в кино, да она не пошла. Правда, и Виктор ее звал, но девушка тоже отказалась. Ходила с Курейко и боцманом. А когда он спросил, почему она не хочет идти с ним, Зойка ответила:

— Я же сказала, что все мои вечера расписаны на два месяца вперед. Потом я еще не решила, что ты за человек.

Вскоре они поссорились с Зойкой. Вся команда «Ригеля» уехала в поселок, на танцы. Остались вахтенные. Виктор только что отстоял у трапа и слонялся по судну, не зная, куда себя деть. Очень тоскливо сидеть на борту, когда никого нет. Заглянул в кают-компанию. Пусто. В рулевой рубке дремал над книгой третий помощник. Тронев походил по палубе, спустился вниз в жилые помещения. И здесь было тихо. Казалось, что все судно вымерло. Виктор толкнул дверь в Зойкину каюту. Плохо накинутый крючок соскочил, дверь открылась. Он услышал Зойкин крик. Девушка стояла перед ним почти раздетая.

— Уходи сейчас же, — испуганно сказала Зойка, видя, что курсант не двигается с места и не закрывает дверь.

— Уходи, — повторила она.

А Тронев смотрел на тоненькую Зойкину фигуру, на руки, прижимающие полотенце к маленькой груди, и думал, что вот сейчас произойдет то, что он последнее время часто представлял себе. Сильного отпора он не получит. Но произошло то, чего он совсем не ожидал. Зойка бросила полотенце, схватила стоявшую на столе вазу с полевыми цветами и со всей силы швырнула ее в Виктора. Он еле успел уклониться, захлопнув дверь. Ваза со звоном упала на палубу. Под ногами растекалась лужа, лежали осколки и сиреневые цветы. Из-за двери раздавался заливчатый Зойкин смех.

— Получил? Не будешь лезть, куда тебя не просят.

— Еще смеется, — прошептал Тронев. — Ведь могла поранить. Подумаешь, святая невинность.

Хорошо, что никто не видел его позора. Не то бы засмеяли. Вот тебе и судовая девчонка! Только бы она никому не рассказала.