Юрий Карякин – Мистер Кон исследует "русский дух" (страница 4)

Несомненно, отражая в своей формуле этот объективный момент истории, Гизо совершил одну из самых распространенных ошибок: особые черты перехода от одной эксплуататорской формации к другой (более того, особые переходные черты Франции эпохи реставрации) он возвел в степень всеобщего закона истории.

Но были разные революции и разные традиции. Буржуазные революции, действительно, не отменили, а приумножили традицию эксплуатации и угнетения. Но совершенно иное дело — революции социалистические, которые бесповоротно рвут с подобными "национальными традициями", освобождая, закрепляя и развивая традиции совсем иные — традиции борьбы против всякой эксплуатации, против всякого угнетения. И если о буржуазных революциях Маркс говорил: "традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых", то к социалистическим революциям относятся другие его слова. Эти революции, говорил Маркс, могут "черпать свою поэзию только из будущего, а не из прошлого"[26]. И когда Кон, цепляясь за ошибку Гизо, ссылается на его слова, он попросту меряет социалистические революции на аршин буржуазных. Слова Гизо, верные только в отношении национальных традиций буржуазного общества, Кон пытается чисто софистически перенести на социализм.

Правда, в обыденном смысле говорят о сложившихся и устойчивых, почти "прирожденных", национальных чертах характера того или другого народа (их неправомерно смешивает с политическими традициями формула Гизо): систематичности и аккуратности немцев, деловитости американцев, широте русской души, сдержанности англичан и т. п. В таких определениях много правильного, хотя, разумеется, невозможно полностью раскрыть национальный характер с помощью двух-трех определений. Но и в этих национальных чертах нет ничего мистического. Их происхождение целиком объясняется реальными историческими условиями жизни наций. Кроме того, эти черты проявляются по-разному у представителей разных классов одной и той же нации. Эти черты, наконец, не остаются постоянными, они меняются.

Кстати, если говорить о постоянстве национальных традиций, Кон мог бы и не обращаться к Гизо, а привести другие, хорошо известные ему авторитетные слова: "Суждения наблюдателей относительно характера национальных групп всегда окрашены в различной мере политическими требованиями момента и сентиментальными чувствами автора. Кажется чрезвычайно сомнительным, имеет ли какую-либо научную ценность всякое утверждение о постоянном национальном характере". Автор этих справедливых слов — признанный знаток теории национализма, зовут его… Ганс Кон. Этот вывод он сделал в своей книге "Картина мира в исторической перспективе", вышедшей в 1942 г. Пару лет спустя, издавая свою "Идею национализма" и переписав туда весь этот абзац, он выбросил (притом без традиционного коновского отточия) выделенные нами слова[27](см. стр. 22–23). А жаль, они были бы великолепным эпиграфом к его позднейшим исследованиям "духа современной России", к доказательствам извечной "реакционности" национализма восточных стран.

Но мы несколько забегаем вперед. Вопрос о том, что говорил и писал прежний Кон и что заставило его столь радикально изменить свои взгляды, еще будет предметом специального разбора. Сейчас же нам еще предстоит познакомиться подробнее с коновской теорией идейных влияний.

Поскольку мир — согласно Кону — всегда делился на Запад и Восток, поскольку они-де "следовали в противоположном направлении как в своих политических идеях, так и в своей социальной структуре", то "вестернизация" — влияние "западного национализма", а точнее, английской либеральной идеи было и остается единственным фактором развития "отсталых" восточных стран.

Ганс Кон "препарирует" свои собственные работы. Переписывая из одной книги в другую свою "теорию национализма", профессор выбрасывает положение, опровергающее его "новейший вывод" о постоянстве национальных традиций.

Детали коновской теории таковы. Предыстория "английской национальной идеи" уходит в седую древность: на ней лежит печать "еврейского мессионизма" и развитого в греческом полисе "чувства высшего долга перед государством". Во время реформации и ренессанса Ветхий Завет и классики древности были прочитаны в новом свете. "И там и здесь были найдены семена растущего национального сознания"[28].

Затем идею национализма возвестил "одинокий голос" Макиавелли. Наконец в Англии в эпоху буржуазных революций XVII в. появились сначала Мильтон, а затем Локк, выразившие идею "личных свобод" индивида, подчеркнувшие ответственность государства перед народом. Затем английский "национальный дух" проник на Европейский континент. Именно под его влиянием, сообщает профессор, французские философы "боролись в XVIII в. против авторитаризма, нетерпимости и цензуры своей церкви и своего государства". Франция, в свою очередь, стала передаточным пунктом все тех же идей "английского либерального национализма" другим странам: "Тем самым национальные и исторические свободы англичан приобрели универсальное значение"[29].

О том, как происходило, по Кону, влияние той же "английской" идеи далее на Восток, мы узнаем на примере России. В ее истории Кон выделяет четыре периода: Киевский, Московский, Петербургский и снова Московский.

О Киевском периоде профессор ничего вразумительного не сообщает вероятно потому, что "восточный" Киев стоял по своему развитию не ниже, а во многих отношениях выше тогдашнего "Запада", являлся одним из очагов прогресса в Европе. В следующий — Московский — период Россия, по мнению Кона, не развивалась, ибо была "отгорожена" от Англии. В ней доминировала "монголо-византийская традиция". В Петербургский период, когда был открыт доступ "западным ветрам и влияниям", начался ее медленный прогресс, который всячески задерживали уже известные нам "восточные традиции". В последний период (с 1918 г.) столица России снова была перенесена в Москву, страна оказалась отрезанной от Запада, в силу чего, сокрушается профессор, период современной истории России, хотя и временно, "пришел к концу"! "Россия, — резюмирует Кон, — была первой крупной "отсталой" страной, подвергшейся западному воздействию после возникновения здесь прозападной интеллигенции, которая приняла западные идеи и пыталась применить их в среде, которая социально и идеологически была не подготовлена к ним"[30].

Разумеется, ни один историк не станет отрицать сам факт идейного воздействия одной страны на другую; в истории любой из наций был и определенный период "ученичества", в этом, кстати сказать, нет ничего зазорного для народа данной страны. Известно, что процесс развития буржуазных наций при капитализме равномерностью и гармоничностью не отличался — разным странам, в разное время, разной ценой удавалось вырваться из отсталости, встать в ряд "цивилизованных" государств. Молодым нациям в определенных условиях "заимствования", несомненно, сокращали путь развития, помогали наверстывать упущенное, преодолевать феодальную косность и застой. Еще Маркс подчеркивал: "всякая нация может и должна учиться у других"[31]. Но из признания всех этих неоспоримых фактов вовсе не вытекает правота "теории" Ганса Кона. Напротив, факты опрокидывают ее.

Начнем с того, что сам процесс идейных влияний одной страны на другую полностью разбивает домыслы профессора о мнимой противоположности путей Запада и Востока и доказывает единство этих путей. Россия, к примеру, потому и могла вступить в духовное общение с Западом, "заимствование" потому и было возможным, что Россия и Запад двигались в своем социальном развитии в одном и том же направлении. Что же касается английской "национальной идеи", то как раз интернациональное буржуазное содержание английской революции, а вовсе не ее национальная форма, которую выдвигает на первый план профессор, определило в эпоху буржуазных преобразований в Европе воздействие ее идей (и, в частности, либерализма) на континент.

Не следует, далее, путать внешние и внутренние факторы развития, причины главные и побочные, как постоянно делает Кон. Не потому начинался прогресс той или иной отсталой восточной страны, что были прогрессивные внешние "западные влияния", а сами влияния становились возможными, потому что начинался обусловленный внутренними экономическими и социальными сдвигами прогресс данной страны. Никакие семена западной освободительной идеологии не дали бы всходов на русской почве, если бы эта почва не была уже вспахана плугом классовой борьбы. До того как в истории России открылся "Петербургский период", здесь не одно десятилетие развивалось товарное производство, складывался единый национальный рынок, укреплялось централизованное абсолютистское государство — создалась, короче говоря, историческая потребность в более тесных связях с Европой, которую и выразили реформы Петра. Как раз в эпоху "просвещенного абсолютизма" Екатерины II, когда прогрессивные мыслители России обратились к антифеодальной идеологии Запада, в России прошла полоса крестьянских волнений, завершившаяся грандиозной крестьянской войной; здесь появились первые признаки кризиса феодально-крепостнической системы, т. е. созрела "почва" для восприятия антифеодальных идей.