Юрий Карякин – Мистер Кон исследует "русский дух" (страница 30)

Но именно такого рода мифами и баснями, а не реальными фактами истории руководствовался Кон в своих последних трудах.

Раньше Кон полагался больше всего на свои собственные суждения о фактах. В его прежних работах о "смысле и судьбе" Октябрьской революции в России можно найти оригинальность и глубину, убеждение и страсть. "Все, что буревестники и провидцы, пророки и художники создали в мыслях, образах, ритме слов, — писал Кон, — пытается вступить в царство действительности в штурмах народных масс. Крепко бьет то, что было ранее воздушной игрой ума, отвратительным и беспорядочным кажется то, что было до того прекрасным и стройным. Но как бы ни были отвратительны, неловки, неуклюжи члены молодого тела, оно неведомым путем растет. Достойная удивления красота окружает этих людей, которые обретают достоинство граждан — законодателей свободного строя… Победа еще не обеспечена.

Могут быть многие кажущиеся поражения. Но все бесстрашнее и стремительнее убегает к далекому берегу дуга моста, устремляется навстречу будущему. А на расширяющуюся колею вступают все новые люди, все большие массы… Над опасными пропастями лежит их путь, грозят обвалы, бездна тьмы подстерегает внизу. Но будущее манит, страстная мечта зовет вперед. Новые, более молодые выходят в путь, созидают и творят…"[194].Какие прекрасные, человеческие слова! И сравните с ними язык и мысли того же самого Кона в последние годы: Запад, вспоминая о колониализме, "незаслуженно страдает от мук совести", ему "нечего краснеть"! Какая глубина падения! Какой цинизм! Несколько раз читаешь и сравниваешь одни слова с другими и все равно не веришь, что их написала рука одного и того же человека!

Талант историка превратился в свою противоположность, бескорыстные поиски истины уступили место расчету, анализ фактов заменен распространением самых грязных и пошлых домыслов. Но некоторую оригинальность взамен утраченной Кон все-таки приобрел. В своем последнем труде "Двадцатый век. Вызов Западу и его ответ" он пишет, к примеру, что "беспрецедентный кризис", охватывающий все стороны жизни капитализма, — это вовсе не кризис, а…"трудности юношеского возраста!"[195].Этот ответ корифея американской историографии, принявшего старческий маразм за недуг юноши, несомненно, войдет в историю как классический образчик предельно тупой защиты капитализма.

И таким же рекордом непревзойденного профессорского тупоумия останется другой вывод Кона, сделанный им в "Основах" русской истории. В 1957 г. — году величайших успехов Советского Союза, профессор выразил надежду на то, что "возобновление" его современной истории заключается в… возрождении того самого "полного партнерства с Европой", о котором кадеты мечтали полвека тому назад и о "благодетельных" плодах которого сам же Кон в своих прежних книгах писал: "Россия была (в 1917 г. — Авт.) типичным образчиком не столько современного национального государства, сколько почти колониальной страной, эксплуатируемой западным капитализмом при поддержке ее собственного правительства и высших классов"[196].

На нет, как говорится, и суда нет. Однако не будем в объяснении коновских откровений уподобляться самому Кону, который объяснял коренные факты русской истории недомыслием или возрастными особенностями интеллекта русских монархов. Тупость, а точнее отупение массы буржуазных ученых — явление не физиологического, а социального порядка. Их оболванивает официальный стандарт, запрет думать сверх предписанного, сама та задача, за которую они взялись: опровергнуть неопровержимое, доказать недоказуемое. Способности "великого американского социолога" расцветали в эпоху маккартизма, когда верноподданная профессура занималась не наукой, а подтверждением своей лояльности, думала не об истине, а о карьере[197]. Кон вовремя почуял, какие блестящие перспективы сулит ему бизнес антикоммунизма. Заслужить в эти годы признание официального американского историка и сохранить уважение к объективным фактам было просто невозможно, и карьера Кона подтверждает, что это именно так. Далеко не всякому американскому историку выпадает честь именоваться "американским специалистом в области политики и истории", но Кон эту "честь" заслужил ценой фальсификации истории.

Профессор свидетельствует в своих трудах, что у истоков "западного национализма", в древнегреческом полисе граждане называли человека, стоящего вне политики, idioticos в противоположность politicos — человеку, занятому политикой. На примере самого Ганса Кона мы убеждаемся лишний раз, что в пору зрелости того же "западного национализма" для современного буржуазного "западного" общества характерно, пожалуй, совмещение этих понятий…

Связь между теми или иными общественными идеями и соответствующей политикой вообще неустранима в классовом обществе, установить ее всегда необходимо. Дело лишь в том, какие идеи с какой политикой связаны и какова форма этой связи. Эта форма может быть самой различной, иногда обнаружить такую связь очень трудно — настолько она скрыта — сознательно или бессознательно, иногда же ее обнаружить очень просто и легко.

"Великий" историк современности Ганс Кон любит сравнивать себя с великим историком прошлого Франсуа Гизо. Для такого сравнения действительно имеется одно основание. Общее у Кона и Гизо — тесная и совершенно откровенная связь политики и истории, их неразрывное единство. Но, признавая в данном отношении Кона продолжателем традиций Гизо, сделаем существенное дополнение. Связь между политикой и историей может быть двоякой. Одно дело — связь между прогрессивной политикой и историей, совершенно другое дело — связь между реакционной политикой и историей. Первая является важным условием существования и развития исторической науки, вторая — губит ее. Эта непреложная истина видна и в малом и в великом. Ее мы видели в эволюции Ганса Кона. Ее подтверждает история падения Франсуа Гизо.

Цель исторических работ Гизо, какой бы этап его деятельности мы ни брали, была всегда одна и та же: он обращался к фактам прошлого, чтобы помочь утверждению определенных политических идей и учреждений в настоящем. Но если молодой историк Гизо видел в фактах прошлого средство борьбы за традиции революции 1789 г., то старый Гизо — средство борьбы против этих традиций.

В 20-х годах XIX в. при всей своей симпатии к конституционному монархизму молодой Гизо, бывший в оппозиции к контрреволюционному режиму во Франции, сказал в адрес дворянства замечательные слова: "Как вы требуете от нас забыть нашу историю, потому что ее итог против вас!"[198].Он глубоко проник в суть событий, он понял, что отношения собственности вызывают классовую борьбу и определяют ее ход. Революция, писал он, была "борьбой ужасной, но законной"[199].

Между тем развитие классовой борьбы поставило перед победившей буржуазией новые вопросы. Если буржуазия имела право на свою революцию против феодалов и если эта революция была законной и справедливой, то почему бы и пролетариату не заявить о своем праве на законную революцию против буржуа? Выходит, что буржуазия сама дала пример пролетариату?

И на эти новые вопросы Гизо, превратившийся к тому времени в реакционного буржуазного политика, министра и главу контрреволюционного правительства, дает "новые" ответы. Он "поумнел", у него "раскрылись глаза". Революции 1640–1649 и 1789–1793 гг. становятся для Гизо случайным "беспорядком", классовая борьба — "бичом и позором". "Славная революция" в Англии — вот теперь "образец" революций, на которые Гизо еще согласен, вот событие, законность и закономерность которого он еще не отрицает. Если мы бросим общий взгляд на путь Гизо от начала XIX в. до его середины, свидетельствует историк политических идей Французской буржуазной историографии XIX в., то "перед нами предстанут как бы два Гизо: Гизо — апологет революции 1789 г. и Гизо — убежденный ее противник; Гизо — защитник единства третьего сословия и Гизо — лютый враг пролетариата; Гизо — политический вождь буржуазии, сводившей последние счеты с дворянством, и Гизо — последовательный союзник дворянства; Гизо — идеолог буржуазии, создавший теорию классовой борьбы, и Гизо — целиком отвергнувший теорию классовой борьбы и объявивший ей войну"[200].

Именно в годы борьбы с революцией Гизо выдвинул тезис о незыблемости национальных традиций. Но, подхватывая вслед за Гизо этот тезис, Ганс Кон не говорит о том, что он был связан у старого Гизо с прямой фальсификацией исторических событий. Лучшее свидетельство тому — хотя бы "Введение" к I тому "Истории Английской революции", в котором знаменитый историк поменял на обратные все свои главные выводы и все свои принципиальные оценки. Из этой работы видно, писали Маркс и Энгельс, что "даже самые умные люди ancien regime, даже те, кому ни в коем случае нельзя отказать в своего рода таланте историка, до того сбиты с толку роковыми февральскими событиями, что утратили всякое понимание истории, даже понимание своих собственных прошлых поступков… Вся революция объясняется лишь злой волей и религиозным фанатизмом нескольких смутьянов, которые не захотели довольствоваться умеренной свободой… Там, где нити исторического развития Англии сходятся b один узел, которого г-н Гизо сам уже не может разрубить — хотя бы только для видимости — посредством чисто политической фразеологии, там он прибегает к религиозной фразеологии, к вооруженному вмешательству божества… От своей совести Гизо спасается при помощи бога, а от непосвященной публики — при помощи стиля"[201].