Юрий Качаев – За лесными шеломами (страница 27)

Архиепископ оплёл новгородцев такой хитрой речью, столько насулил им выгод от союза со Святославом, что посадник только зубами скрипел. За княжича Владимира кричали даже ремесленники: видно, не одну корчагу вина выставил святитель их старостам.

Мирошка Нездилич попробовал было образумить народ. Он советовал испросить сперва согласия у Всеволода Юрьевича, а то, не дай бог, великий князь наложит на Новгород опалу.

— Опамятуйтесь, люди! — взывал посадник. — Против кого подымаетесь? Да через две седмицы Всеволод перекроет все дороги, и вы останетесь без хлеба. А хлеб у кого? Небось сами знаете, чьи закрома ломятся от зерна...

Толпа намёк поняла и угрожающе загудела:

— Ты святителя не трожь!

— Владимирский прихвостень!

— Ишь язык-то развесил, дак укоротить недолго!

Мирошка Нездилич махнул рукой и сошёл с помоста. Правда, его пытались поддержать два-три купца, которые тоже понимали, что ссора с великим князем обернётся большими убытками торговле — ведь Волга-то в руках Всеволода. Но разумных слов никто не слушал.

Приверженцы архиепископа одержали верх, и он поехал в Городище в добром расположении духа.

Княжич Владимир с дружиной был уже здесь. На подворье суетились повара, бегали конюхи с торбами овса, и всюду слышался непривычный для уха мягкий южный говор.

Владимир Святославич встретил архиепископа сдержанно. Подойдя под благословение, он указал на столец:

— Садись, святой отец, и давай потолкуем.

Владыка, человек опытный и умный, сразу заметил, что княжич сильно озабочен и далее подавлен.

— По здорову ли доехал? — спросил Илья.

— По здорову, — вяло ответил княжич.

— Я вижу, тебя гложет какая-то забота, сын мой.

Владимир кивнул.

— Руки опускаются, святой отец, как подумаю о Всеволоде Юрьиче. Неужто мне придётся обнажить меч против человека, которого я всегда почитал? Ведь он для меня будто старший брат.

— Нынче он посягает на Рязань, а что удумает завтра? — Архиепископ огладил кольцеватую бороду и сурово добавил: — Дела государственные должно править умом, а не сердцем.

— И всё равно батюшкина затея мне не глянется, говорю как на духу, владыко.

— Грешные слова говоришь. Отцова воля для сына — закон.

— Знаю. — Княжич опустил голову и замолчал. В этот миг он подумал о Пребране. Как-то встретит она весть о том, что муж её сел на чужое место и готов защищать неправду с оружием в руках?..

Архиепископ ещё продолжал что-то говорить, но Владимир Святославич уже не вникал в его слова. На душе у княжича было тяжело.

Всеволод Юрьевич, сведав о приезде Владимира в Новгород, затаил на своего недавнего союзника горькую обиду: ведь новгородская область искони считалась родовым уделом Мономашичей.

Увещевательное письмо Всеволода к Роману осталось без ответа. Рязанский князь уже закусил удила и стал собирать войско. Он чувствовал себя тем более безнаказанным, что к нему на помощь спешил другой сын киевского князя — Глеб Святославич. Переправившись через Оку, Глеб остановился в Коломне, в одном переходе от границы Владимирского княжества. Не успели Святославич и его воины помыться в бане после долгого пути, как под стенами появилась рать Всеволода Юрьевича.

Великий князь и Кузьма Ратишич объехали городские укрепления. Стены вокруг Коломны оказались невысоки и трухлявы, а местами и вовсе завалились, так что из сопа выглядывали брёвна опорных клетей.

Владимирское войско по-хозяйски располагалось станом в окрестностях города. Ратники, выставив сторожевое охранение, занимались своими делами: варили пищу, стирали порты в Коломенке и точили рожны копий.

— Поезжай-ка, Ратишич, к Глебу, — сказал Всеволод, — и передай ему: пускай выйдет ко мне с повинной головой, да не мешкая. Иначе от его норы останутся одни головешки.

Воевода понимающе усмехнулся и направил коня к крепостным воротам. Всеволод видел, как распахнулись ворота, впуская посла. Через некоторое время из города выехал небольшой отряд. В переднем из всадников Всеволод узнал Глеба. Княжич держался в седле как-то неуверенно, словно сидел на коне впервые. Только когда он подъехал вплотную, великий князь понял, в чём дело.

— П-по зову твому я-явился, — сказал княжич и икнул. — Г-говори, зачем...

— Поговорим завтра, когда проспишься, — перебил его Всеволод. — Ты пьян.

— Да р-разве я пьян, коли шапка на голове? — удивился Глеб. — Вот она, шапка-то.

— Вели дружине бросить оружие и идти по домам.

— И велю. А мне тоже по д-домам? — спросил Глеб и вдруг всхлипнул. — Убьёт меня батюшка, что сдался. А к-как я мог воевать, коли ты мне люб? Ой, убьёт!

— Не убьёт. Поживёшь у меня, пока он остынет.

— В плену п-поживу?

— Нет, в гостях, — без улыбки сказал Всеволод и повернулся к Кузьме Ратишичу: — Отведи княжича спать да положи на телегу — мы сейчас выступаем.

Княжича увели. Из ворот города, не дождавшись никакого приказа, выезжали Глебовы дружинники. У них отнимали оружие, коней и отпускали восвояси. Задержаны были только боярские дети. Их под стражей отправили во Владимир.

На другой день, разбив по пути сторожевой отряд Романа и наполовину перетопив его в реке, войско великого князя захватило город Борисов. Отсюда до Рязани[49] оставалось всего четыре поприща.

Из Борисова вниз по Оке шли не торопясь. Всеволод надеялся, что Роман образумится: времени для раздумий у него было довольно.

Так оно и случилось. В десяти верстах от Рязани войско встретили коленопреклонённые бояре и вручили великому князю грамоту Романа. Всеволод надорвал холщовый мешочек, в котором был зашит свиток, и пробежал глазами послание.

«Великий государь, милостию божией господине Всеволод Юрьевич, — писал Роман. — Да живи сто лет. Челом тебе бью: умилосердись на град мой. Грозы твоей страшась, не смею явиться сам пред очи твои, а посылаю бояр. Будь моим отцом и государем, я твой со всею Рязанью и впредь буду жить по твоему слову, а братьям дам уделы, какие укажешь. Прости, государь, грехи мои...»

Письмо было длинным, и Всеволод не стал читать его до конца.

— Завтра получите ответ, — сказал он рязанским послам.

Глава 22

Святослав, узнав о пленении сына, сильно разгневался и готов был тотчас идти на Владимир. Но незадолго перед тем он снова успел поссориться с князьями смоленскими и сам себе связал руки.

Случилось это так. Один из Мономашичей, большой любитель звериного лова, охотился на берегу Днепра с немногочисленной челядью. И Святослав решился на чёрное дело. Однажды, едва взошло солнце, его воины врасплох напали на стан смоленского князя. Князь, босой, в одной нательной рубахе, сумел проложить себе дорогу к берегу и прыгнуть в ладью. Воины Святослава стреляли по нему, но тот отделался несколькими царапинами и бежал.

Видя, что его бесчестная затея провалилась, князь Святослав покинул Киев и выехал в Чернигов, где собрал подручных князей держать совет. А что они могли посоветовать? Игорь Святославич Северский только вздохнул и сказал за всех:

— Войны теперь не избежать. Не лучше ли было помириться со Всеволодом да и с князьями смоленскими жить в дружбе? Но об этом толковать уже поздно.

— Отдать Всеволоду Новгород? — вскипел Святослав. — Не дождётся! Как старейший из вас, велю: тебе, Игорь, оставаться в Чернигове и отразить неприятелей, ежели они нападут. Я же иду освободить сына и наказать Всеволода, и в том мне поможет княжич Владимир с новгородцами.

— Делай как знаешь, — угрюмо ответил Игорь. — Мы всегда готовы повиноваться тебе, однако смысла в этой новой вражде я не вижу.

Месяц спустя, наняв у Кончака десять тысяч наездников и половину из них оставив Игорю, Святослав выступил из Чернигова. С ним был и младший брат князя Игоря, Всеволод Трубчевский[50].

На Волге, при впадении в неё Тверцы, к черниговской рати присоединился Владимир Святославич с новгородскими полками. Княжич тоже попробовал отговорить отца от безумной затеи, но тот его и слушать не захотел. И всё войско двинулось к Переславлю-Залесскому, чтобы оттуда ударить на Владимир и Суздаль.

Зима устоялась поздно. До самой середины марта снега шли вялые и гнилые, не успеют выпасть — глядь, а под ногами уже хлюпает.

Правда, по ночам подмораживало, и на обоих берегах Влены до зари горели костры. Вторую седмицу войско князя Святослава не могло перейти реку, чтобы сойтись с неприятелем в рукопашной. Было похоже, что Всеволод избегает битвы и надеется взять черниговцев измором.

Владимирская рать укрылась среди шатровых гор правобережья, ощетинилась засеками и оплотами — ограждением из заострённых наклонных кольев.

Едва воины Святослава приближались к реке, как на них с осиным жужжанием сыпались рои стрел. Кроме того, у Всеволода были лодки, и каждое утро, ещё в темноте, его люди пешнями кололи лёд у своего берега. А попробуй переправиться через такое крошево, да ещё с обозами.

День ото дня Святослав становился всё мрачнее. Его выводило из себя это бессмысленное стояние. Имелась и другая причина для беспокойства: съестные припасы подходили к концу, а пополнить их было негде. Все сёла по Волге черниговцы уже пограбили и сожгли. У Всеволода же за спиной, всего в сорока верстах, находился Переславль и богатая хлебом черноземная Опольщина. Так что ему-то тужить не приходилось, жди хоть до второго пришествия.

Потеряв терпение, Святослав отправил к владимирскому князю посольство во главе с епископом Порфирием. Порфирий повёл речь издалека. Он напомнил Всеволоду, что-де князь Святослав оказывал своему брату услуги советом и делом. И вот, взамен благодарности, владимирцы пленили Глеба Святославича и держат его, яко злодея.