Юрий Иваниченко – Враг на рейде (страница 47)
Теперь Василий если и не застонал, то вздохнул так, что Осип вздрогнул и, судя по отчаянным взмахам его кружки, принялся увещевать гардемарина со всем своим южным красноречием.
В общем-то напрасным. Василий не слышал его, поглощенный душевным самоистязанием:
«Так и в этом случае? Что я расскажу? Как подлый Бархатов запер нас на складе контрабандистов, как крыс, которых ловят в сапог в казарме? Как я дурацки ошибся, заподозрив никчемного инженера-художника в измене: тот, мол, собирался немецким зубным порошком покрасить наши корабли? Смех один, честное слово! Или как тот же Бархатов, придушив бравого гардемарина, взял меня в заложники, как какого-то мирного жителя? А самый что ни есть мирный житель, штатский дружок, не побоялся отобрать револьвер у вахмистра и отбить у злодея друга?.. Так кто тут, простите, герой, а кто “спасенная красна девица”? Все не то, все не так! Все шиворот-навыворот. Не герой, а досадная помеха под ногами героев. Не спаситель, а спасенный!»
Васька отхлебнул из кружки, словно в ней не подстывший чай был, а ром – последний глоток приговоренного.
– …А что уберег пока, – услышал он наконец окончание утешительной речи Осипа, – так это Господь вас к другому чему приуготовляет, ваше благородие. К чему-то еще более нужному для Него и Отечества! К такому, что без вас, может, и не обойдется никак… Воронь боже…
От моря Черного к заливу Финскому…
Еще почти по-довоенному регулярно ходят поезда и живы девять из десяти тех, кто не переживет войну.
Еще не исчерпаны довоенные запасы снарядов и мин, патронов и гранат, пулеметов и пушек, накопленные в таком количестве, что сами по себе стали критической массой для большого взрыва.
Светлые умы и умелые руки создают новые корабли и новые самолеты, танки и бронемашины. Умники в разных странах придумывают радиопеленгацию и задумываются о радиолокации, расщепляют атомы и синтезируют отравляющие вещества. Люди уже начинают воплощать в металлы, керамику и пластик все то, что послужит истреблению людскому и через тридцать – ко времени реального окончания Первой мировой, – и через сто лет. А изощренные умы людей со своеобразно выстроенной совестью все больше сил и средств, все больше золота вкладывают и готовятся вкладывать в дальнейшем в то, что будет названо «специальными операциями» и принесет в конечном счете едва ли не больше бедствий.
Еще правители и по большинству народы дюжины больших и малых стран, втянутых во взаимное истребление, искренне верят, что воевать надо до победного конца и что таковой возможен и будет непременно за ними. Не понимая и даже не представляя, что ничего такого ни с кем не произойдет, даже с теми, кто выживет и назовет себя победителями.
И малая частица великой войны, семья Ивановых, еще вернется «с милого Севера в сторону южную», на Черное море, к белому флоту, пока будет он оставаться таковым.
А пока…
Эпилог
Дворцовая площадь за окнами Канцелярии Министерства иностранных дел словно накинула боа белого искристого меха, подсвеченного тут и там янтарными украшениями фонарей. Чугунный радиатор отопления жарил немилосердно, но черный министерский кот Уинстон, названный в честь Черчилля, первого лорда британского Адмиралтейства самим господином министром, являл самую британскую невозмутимость и не собирался идти куда бы то ни было. Ни сколь-нибудь далеко, ни даже к собственной миске, которая у него имелась в каждом кабинете канцелярии.
А ведь Сергей Дмитриевич когда-то сказал: «Далеко пойдет», – сказал то ли по поводу лорда, то ли про кота, подобранного им невесть где.
– Веришь, Алексей Иванович, теперь даже не знаю, стоит ли рассказывать о твоем севастопольском открытии соседям, – проворчал министр, рассеянно почесывая Уинстона за ухом.
Тот тоже ворчал в ответ, наверняка советуя что-то дельное, но совсем уж по-английски, так, чтоб его невозможно было понять.
– Соседям? – нахмурился неучтенный секретарь канцелярии. – Да, пожалуй, что и не стоит, Сергей Дмитриевич. Даром, что Генштаб у нас – мозг армии, а как покроет этот мозг фуражкой… – Алексей Иванович обреченно махнул рукой: – У них фантазии на то только и хватит, чтобы отловить «телеграфиста», где бы он ни был, да в трибунал. А нам хорошо бы проследить, где он тут, в Питере, станет искать сообщников?
Штабс-капитана береговой охраны дежурного офицера крепостной коммутаторной станции Евгения Бархатова (или сотрудника отдела III-В германского генерального штаба Иосифа фон Граффа – вопрос оставался открытым) в тот судьбоносный севастопольский вечер так и не нашли.
Кто же знал, что ворота в проходной двор «международного агентства спальных вагонов» окажутся в столь поздний час и не заперты?
Сколько ни обыскивали потом его задворки и чуланы полицейские, даже с привлечением таможенного терьера Лейстреда, ничего, кроме нескольких пятен крови в багажном отделении, им найти не удалось. Хотя статский советник и пытался получить разрешение губернского жандармского управления на досмотр багажа.
Впрочем, особого смысла и не было. Никакой возможности задержать отправку багажа не было, а к каждому внушительному баулу, зашитому роялю или ящику с дорожной мебелью жандарма не приставишь. Их всего-то три десятка на всю губернию.
– Думаешь, после разоблачения у него хватит смелости вернуться в Петербург? – с сомнением отозвался министр, протирая батистовым платком взмокшую от жары лысину. – Ему бы в обратную сторону. Вон, фронт на Кавказе нынче неровный, идет наступление наших войск на Эрзерум. Чего проще в солдатской шинелишке шмыгнуть к туркам.
– Шмыгнуть? – скептически поморщился советник в желтоватые от сигарного дыма усы. – Не таков наш фон Графф, чтоб мышью под плинтус шмыгать.
– Думаешь, все-таки наш старый голландский знакомец? – перебил его вопросом Сергей Дмитриевич.
– Думаю, – коротко кивнул Алексей Иванович, стряхнув столбик сигарного пепла мимо пепельницы, и продолжил: – Если у него хватило не смелости даже, а, простите, наглости орудовать под носом у флотской контрразведки…
– Да какой, в самом деле, смелости? – вновь перебил министр Алексея Ивановича, раздраженно шлепнув по макушке «лорда Черчилля». – Отослать злосчастного подпоручика с коммутатора, когда туда поступил приказ начальника охраны рейда о введении минных цепей? А сам…
Алексей Иванович протестующе замахал черным свитком первосортной «Лаферм» сквозь облачко ее же дыма:
– А сам, не потрудившись озаботиться сколько-нибудь приемлемым алиби, взял и целых 19 минут игнорировал приказ, пока не нашел – если вообще искал – подходящего унтера, чтобы отправить его с телефонограммой к начальнику минной обороны!
– Ну, с виду обыкновенная сумятица… – пожал плечами министр, иллюстративно взъерошив загривок «первого лорда», не простившего еще и предыдущей выходки: – Вполне понятная бестолковщина – шутка ли, германский линкор на рейде и палит по городу, как по учебной мишени? Некоторую растерянность все сочли простительной, – не слишком, но все же противился Сергей Дмитриевич.
– Все, – с фальшивой покладистостью согласился статский советник. – Все, кроме тех, кто был замаран в хищении контрабанды! Те сразу смекнули, кто позаботился о том, чтобы минные поля были выключены, как это уже бывало при прохождении воровских транспортов.
– И кто же?
– Это в первую очередь его прямой подчиненный подпоручик Болтянский, потом его бывший денщик, баталер Генке с «Иллариона», на которых наш «телеграфист» организовал покушение сразу же, как почувствовал, что попал, – Алексей Иванович очертил сигарным дымом неровный круг, – …под лупу контрразведки. Наконец, старший офицер «Иллариона» капитан де Той – ты присмотрись к нему, ваше превосходительство.
Советник взял паузу долгой затяжкой.
– Он жаден, но совестлив. Постыдился сам сдаться, так навел меня на «телеграфиста», не побоялся, что рано или поздно всплывет, – Алексей Иванович фыркнул сизоватым дымком. – То, что всегда всплывает.
– Да… – наконец согласился министр. – Многоходовая партия. Не имея желания соучаствовать в предательстве, все оказались его соучастниками. Если не знали, то быстро поняли, в чем дело, но вынуждены были молчать. Каков молодец… подлец.
Сергей Дмитриевич дернул Уинстона за ухо так, что тот наконец принял твердое решение немедленно… на худой конец, не далее как завтра же отомстить.
Например, съесть министра – по крайней мере, злобный взгляд одного едва приоткрытого глаза об этом и говорил…