Юрий Иваниченко – Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы» (страница 38)
– Ну да, только сунется в любую сторону – так его мигом повесят. Он попробовал уговорить Талаата перевести правительство в Адрианополь, – оттуда можно сбежать через болгарскую границу, но Талаат отказался. Уверен Мехмед Кровавый, что как только Константинополь падет, Болгария нападет на Турцию.
…Младотурки уже приняли свои меры для уничтожения города, лишь бы он не достался союзникам. Если им суждено уйти, пусть тогда все рухнет! Их вовсе не волновали христианские реликвии Византии, для них патриотизм был выше, чем жизни сотен тысяч людей, ютившихся в ветхих деревянных домишках на Галате, в Стамбуле и вдоль Золотого Рога.
Если не припомнить сожжение Москвы русскими после Бородина, было бы трудно поверить в приготовления, которые сейчас шли полным ходом. На полицейских участках хранились бензин и другие горючие материалы. Святая София и другие общественные здания были подготовлены для подрыва. Моргентау[8] обратился с просьбой пощадить хотя бы Святую Софию, но Талаат ему ответил: «В Комитете единения и прогресса не наберется шести человек, которых бы волновала такая старина. Все мы любим новые вещи».
Надо сказать, что к марту младотуркам было чего опасаться, и это было похуже, чем приближение союзного флота. На улицах начали появляться плакаты, осуждающие их правительство. С каждым прошедшим днем становилось все более очевидно, что огромная часть населения – и не только греки и армяне – оценивает приход союзных кораблей не как поражение, а как освобождение.
ГЛАВА 20. СТАНЦИЯ «НОВОГЛИНСК»
Он не особо страдал излишним любопытством, и поэтому, прежде чем кинуться выяснять, что случилось, проводник повернул обратно к тамбуру. Пополнить из бойлера кипяток в стаканах. Не нести же по полстакана, в самом деле.
– Позвольте, господа… – попытался потеснить Аркадий внушительную спину в клетчатом сукне пиджака, но спина осталась глухой к его просьбам.– Прошу прощения, позвольте пройти! – ещё раз возопил Аркадий.
Однако сразу после того, как чай, вспугнутый на этот раз оглушительным хлопком, вновь выскочил из гранёных стаканов, спина отвалилась в сторону. И более того: чья-то рука в лайковой перчатке, не сильно-то и крупная, но хваткая, как кузнечные клещи, рванула проводника за чёрный галстук в отворотах кителя. И не успел Аркадий опомниться, как оказался впереди затора из пассажиров, – «отнюдь не из этого вагона», – успел отметить проводник, пролетая мимо бежевого жилета с атласной бабочкой в вырезе, мимо жакета в диванную полосочку.
И тут только, странно обжёгшись кипятком, – «в ухо брызнуло, как это?», – Аркадий увидел в тамбуре двух военных.
Один сидел на полу тамбура, привалившись к дерматиновым обоям с мучительной гримасой. Другой стоял, чуть пригнувшись и заслоняя собой первого, и…
«Что это, зачем?!» – последнее, что подумал Аркадий, разглядев направленное на него воронёное дуло.
Проводник, до сих пор чудом удерживавший поднос со стаканами, рухнул, словно пуля из «маузера» Кирилла не ухо ему просекла, а влетела прямо в лоб.
Чай брызнул на лакированные туфли с медными коваными носками; гранёные стаканы, звеня, выскочили из посеребрённых подстаканников.
Тут же заскакали латунные гильзы, всё засверкало, расплылось золотыми и серебряными пятнами в меркнущем изображении…
…Да, проводник оказался никудышной баррикадой. Свалился тотчас, как капельки его крови брызнули на зелёный погон военного времени с шифровкой «ПС».
Господин Велюров, директор передвижного биоскопа «Иллюзион»,
он же – недавний штабс-капитан береговой обороны и дежурный офицер крепостной коммутаторной станции Севастополя;
ещё ранее – поручик Бархатов из отдела связи Адмиралтейства;
и уж совсем до исподнего – сотрудник отдела III-B германского Генерального штаба Ойген фон Графф…
Нынешний Ойген-Эжен Виктор – Евгений Викторович, – швырнул без жалости вперёд себя своего «ассистента» Генриха, детину в клетчатом дорожном костюме.
Да и чего жалеть? Таких остзейских Генрихов вербовать, – только ценник показать, а глухой неприязни к русскому царю у них самих – хоть отбавляй.
Генрих задёргался, как будто оказался на пасеке без дымаря, выронил револьвер, куривший пороховым дымком, но продержался на ногах достаточно, чтобы господин Велюров рванул в приоткрытую дверь купе.
Где, сообразив уже, что дело неладно, его или кого угодно ожидал обер-офицер фельдъегерского корпуса поручик Свиридов. Прижав одной рукой портфель жёлтой кожи и выставив другую со «смит-вессоном».
– Портфель! – успел потребовать «Ойген Викторович», ткнув в требуемый предмет стальным набалдашником на конце трости.
И тут рыхлый господин с наружностью земского чиновника, всё это время робко жавшийся к оконному стеклу, вдруг чувствительно ткнул ему сзади, в самую почку, чем-то твёрдым, что Велюров-Бархатов безошибочно определил как дуло пистолета.
– Руки вверх! – заявил рыхлый «пассажир», и так уверенно и негромко, что «Эжен Викторович» безоговорочно поднял… но только одну руку.
С другой рукой как-то замешкался, опустив трость, будто не зная, куда её определить.
Определилось само собой.
Когда с почти синхронными воплями: «Бросай оружие!» – с обеих сторон коридора показались на поле недостающие фигуры сложной шахматной партии.
С одной стороны – «разбитной коммивояжер», спутник поручика Свиридова, только недавно отправившийся выяснять причину остановки. И ещё один помощник господина Велюрова – точно такой же тип с бакенбардами «циркового униформиста» и в клетчатом дорожном костюме.
С другой стороны, из соседнего вагона, громогласно появился переодетый в штатское жандарм.
Почти так же синхронно, предчувствуя неизбежную перестрелку, выругались и Велюров с переодетым жандармом. Разве что фон Графф непроизвольно выругался по-немецки.
Однако перестрелки не случилось. Другому жандарму – пижону в котелке и тройке, полосатой как диванная обивка, – не повезло. Со своим воинственным воплем он появился из другого вагона, распахнув железную дверь тамбура за спиной Кирилла, а тот не имел ни времени, ни желания разбираться. Как стоял, так и задвинул назад локтем руки, утяжелённой «маузером».
– Ща всё брошу…
Невольно отдав ход господину Велюрову-Бархатову-фон Граффу…
В 16.11 «Инфлексибл», всё время державший строй, невзирая на пожар на фок-мачте и другие повреждения, вдруг резко накренился на правый борт. Сообщили, что он налетел на мину недалеко от места, где ушёл под воду «Бове». Корабль всё-таки благополучно дошёл до базы на острове Тенедос.
По мачте по правому борту линкора «Иррезистибл» взлетел зелёный флаг: торпеда! Линкор в тот момент был крайним на правом фланге, близко к азиатскому берегу, и сразу же турецкие артиллеристы начали поливать его снарядами. Эсминец «Веа» снял около шестисот членов команды «Иррезистибла», среди них несколько погибших и восемнадцать раненых. Старшие офицеры линкора остались на борту с десятью добровольцами, чтобы подготовить корабль к буксированию.
В 17.00 три линкора были выведены из строя: «Бове» потонул, «Инфлексибл» ковылял назад в Тенедос, а «Иррезистибл» дрейфовал к азиатскому берегу под огнем турок. Затем произошел ещё один взрыв, и линкор «Оушен», направленный отбуксировать «Иррезистибл», резко накренился. В тот же момент снаряд повредил механизм управления, и корабль стал циркулировать по проливу. Эсминцы, находившиеся рядом, бросились на помощь и стали подбирать команду из воды.
Теперь турецкие артиллеристы имели прямо под рукой две беспомощные цели. К наступлению темноты оба линкора были потоплены.
С точки зрения тайного советника Рябоконя, околоточный надзиратель, чьего имени он даже не потрудился узнать до сих пор, храбрость проявил просто безумную. Достав было из огромной чёрной кобуры кавалерийский наган, он вдруг досадливо крякнул, затолкал револьвер обратно и даже захлопнул клапан кобуры.
– Вот я тебе сейчас как запихаю твой «Бердан»! – взревел околоточный, решительно откинув зелёный бархат кулисы широченной ладонью. – Как рябчику вертел! От гузна по самый клюв!
Голос с пьяноватым старческим радушием задребезжал откуда-то изнутри шатра.
– Антоша, ты, что ль?
Так узнал наконец Андрей Миронович имя городового.
– Я его музей за версту узнаю, – неясно прояснил наконец околоточный «Антоша», высунувшись на мгновение обратно, из-за кулисы, и снова исчез в тёмной расщелине. – Это наш бывший будочник, – раздался его приглушённый бас уже в глубине. – Ещё при первом Николае служил. С тех пор и не угомонится «инвалидная рота». Где ты тут? Ермолай?
В сумраке, тут и там пронизанном пыльно-золотистыми нитями дневного света, едва виднелись рама экрана со свернутым, как такелаж, полотнищем, ряды составленных в штабель лавок, плетёные кресла и столик для привилегированной публики, станок для киноаппарата и даже жестяные диски-короба с наклейками названий.
Старик сказочной ветхости, кряхтя, разогнулся из-за чёрной шкапы фисгармонии, украшенной готической резьбой. В просвете разобранной в две косы белой бороды виднелся алтын в петлице «иррегулярной» медали «За храбрость».
Подслеповато щурясь, старик наугад козырнул подагрической горсточкой куда-то в сторону шагов по дощатому настилу и, не слишком браво, но «взял на плечо» отставную «берданку».