Юрий Иваниченко – Путь к Босфору, или «Флейта» для «Императрицы» (страница 20)
И это вместо того, чтобы лаконично повертеть пальцем у виска: «Мне-то что с такого геройства, скажите на милость? Целковый от ваших щедрот?»
Но тут про соблазн вознаграждения не то, что речей – мыслей, судя по всему, не предвиделось.
– Надо, господа, – ступила Кира ботиком на первую ступень трапа. – У вас будут огромные неприятности, если вы срочно не вывезете со станции Обертау…
Кажется, только теперь в чайно-карих глазах Киры появилась искра мысли. Она тронула лоб пальцами в чёрной перчатке, будто припоминая: «ГАУ. Там их эшелон, очень ценный».
Припомнила наконец!
И это ей как будто придало ей ещё большей уверенности – чёрная перчатка отодвинула с пути замершего, как схваченного столбняком, машиниста.
– Главного артиллерийского управления? – неуверенно переспросил машинист, за время войны нахватавшийся уже знаний грузовых аббревиатур.
Он промокнул почернелой ветошью лоб, оставив на нём рыжее пятно масла: «Час от часу…»
От эдакого разъяснения не только не стало легче, наоборот, нелепость ситуации теперь даже пугать начала.
И то, правда: ори на него сейчас лужёной глоткой генерал какой-нибудь – грудь в крестах, маши перед носом револьвером тыловой интендант, хрустящий ремнями, – и то… Ну, обгадился бы – так ведь на радостях! Знал бы тогда, что надо делать или как не делать, что надо.
А так, что за басня? Вон, какими глазищами уставилась на него «персиянка» или кто она там такая? В шляпке и с ридикюлем, – ей бы по бульвару гулять, а она требует, ни много ни мало – выполнения военного приказа?
– Да вы-то тут при чём, барышня? – вырвалось у машиниста Прохорова.
Девушка посмотрела на него с наигранным, может быть, но весьма убедительно наигранным удивлением:
– Генрих Юрьевич велел.
страстно, но невразумительно декламировал Кирилл, кажется, модного до войны поэта, – Кручёных или Хлебникова? – чёрт их разберёт, футуристов юродивых. Не тыкай его сестрица Кира в их стихотворчество чуть ли не носом, как котёнка в миску – не знал бы и строчки этого бреда. А так, запомнилось же…
размахивал судаком Кирилл, будто и впрямь, пытался растолковать, что до жизни такой его довело:
За что и получил ещё один толчок в грудь, но теперь уже вполне заслуженный и не впопыхах, а сильно и расчетливо, от души и с сердцем.
Уж Марта-то в отличие от глупо хохочущих немцев понимала всё, что он нёс, дословно. Вот только понимала ли – зачем?
– Мадам, ей-богу, первое, что пришло в голову! – с надрывом раскаяния застонал Кирилл со дна коляски, к пущему веселью врагов.
Похоже, что – да, «весёлая вдова» понимала. Демонстративно вынув из-под пышных складок куропачьей юбки пузатую флягу зелёного стекла, Марта с характерным балтийским лаем, непонятным не только Кириллу, но и, кажется, немцам, выплеснула часть её содержимого в лицо авиатора.
В нос приторно шибануло какой-то местной «медовухой», что ли, – уточнил Кирилл, облизнув мокрый ус.
Выходит, Марта поняла «манёвр» русского лётчика – представиться вдрызг пьяным отпускником или резервистом, чтобы избежать, хоть временно, допросов и разбирательств. Но не только поняла – ещё и снабдила его представление необходимым «гримом и реквизитом». А именно молодуха, продолжая отрывисто ругаться, пренебрежительно бросила на грудь Кирилла пузатую флягу, и тот не замедлил для пущей правдоподобности жадно к ней приложиться.
А то и впрямь, стащит германец с козел, а у него дыхание, что у младенца с английской рождественской открытки – только табачком «Bond street» испорчено. Да и вообще, как нельзя кстати сейчас чуток затуманить нервную остроту восприятия.
Хотя, странное дело: германец, вот такой – многоликий, многоголосый, многорукий, а главное рядом, живой, – как-то и не пугал особенно. Ну, словно оказался ты среди беснующейся своры чужих собак, и вроде как понимаешь задним умом, что и загрызть могут. Но отчего-то не верится, чтобы «аж насмерть». Ну, покусают, штаны порвут, пока не придёт хозяин, не усмирит. Не волки же всё-таки, должны понимать, что такое человек, что нельзя его, как загнанного в угол курятника хорька…
И действительно. Появился краснощёкий и полный, как медный бочонок портера, унтер со штыком на темляке, – осадил весельчаков, уступил место на авансцене офицеру в литовке под шинелью, наброшенной на плечи.
Тот, в свою очередь, рассеянно выслушав рапорт фельдфебеля, пытавшегося преданно таращить поросячьи глазки, отмахнулся, дескать, – сам всё видел, – нехотя распорядился. И без перевода понятно было по кислой его гримасе: «Русский – не нашего ума дело».
Тогда как «юнге фрау», – тут постная мина немецкого гауптмана обрела орлиное выражение героя рыцарской баллады.
Девица была замечена. Вон как щёлкнул каблуками, резко мотнул головой – так, что козырёк кожаной каски наехал на орлиный нос:
– Битте… – предложил руку в белой нитяной перчатке.
И очевидно, что впал в раздумье.
По логике устава, задержанных следовало отправить вверх по команде. Но вот так сразу отказаться от общества смазливой аборигенки? Тем более вполне достойной адюльтера в расовом смысле. Нордическая кровь как-никак, дальняя, но родня по – Volksgeist – духу народа. И с такой соблазнительной улыбкой трёхминутной недоступности…
Марта так искусно покатала алую горошину монпансье кончиком языка из одного угла рта в другой, что гауптмана едва не свело судорогой. Прямо как в кабаке на «Шлюхенштрассе» близ его бранденбургского училища! «Тогда, в туманной юности…» – затуманился взгляд пруссака.
– В ангар пока! – нетерпеливо махнул он белой перчаткой на пленника и предложил аборигенке руку. – Фройлян?
– Фрау, – с достоинством поправила вдова, опираясь на обшлаг литовки. – Фрау Марта э… Мартиньш.
– Оу?! – заинтригованно замычал немец.
– Чудовище, жилец вершин… – проворчал через плечо Кирилл, выдираемый со дна коляски руками немецких солдат.
Минный крейсер «Берк», выходя совместно с крейсерами «Бреслау» и «Гамидие» из Босфора в Черное море, подорвался на минном заграждении, поставленном в ночь на 22 декабря.
Оставшись на плаву, корабль до конца войны не вернулся в строй.
– Это наш ша… шанс, – задумчиво протянул Вадим, убедившись, что немцы под руки заволокли брата в распахнутые ворота ангара и даже вернули ему сушёного судака с хохотом и одобрительными возгласами. Несмотря на то, что больше всего их позабавил курьёз со своим же сослуживцем.
Тощий солдат, позарившийся на чешуйчатую мумию судака, с ходу получил от Кирилла оплеуху, – неловкую с пьяных глаз, но достаточно увесистую, чтобы худосочный «Фриц» обморочно рухнул на руки товарищей, и потом ещё долго искал очки в ржавчине сухостоя. Ползая на четвереньках и выслушивая горячие, с рискованным челобитьем, извинения русского.
В общем, развлечений у немцев было предостаточно.
Чем и воспользовался лейтенант Императорского флота Иванов (первый).
С досадой пересчитав в кармане шинели запасные револьверные патроны, Вадим строго-настрого, зверской гримасой, запретил Арине следовать за ним и перебежками, от брошенной цистерны к куче гравия, к штабелю шпал, к столбу семафора, направился вдоль крайней колеи к ангару «Буревестникъ-Таубе».
Наконец выглянул из-за старинной будки обходчика.
С другой её стороны выглянула отнюдь не успевшая позабыться физиономия. С испуганно и дерзко расширенными глазами, с родным рыжим пушком над верхней губой, которую, запыхавшись, разгорячённо облизнула.
– Арина?! – зашипел Вадим.
Девушка неохотно обернулась, но взгляд синих глаз был непреклонен – сверкают газовым пламенем из-под взмокших локонов. Шерстяной платок сбился на плечи, бровь хмуро и даже сердито изломлена. В общем, что гони, что упрашивай – толку?
Вадим покачал головой, попросил:
– Нэ… ну, хоть тут погоди?