Юрий Иваниченко – Дом с химерами (страница 15)

– Ты можешь себе представить Варге, забравшегося на четвереньках в камин?.. – продолжил капитан Точилин.

– Как?.. – Ильич недоумённо перевёл взгляд от развороченной топки камина на спину Арсения и обратно. – Как ты догадался?

– По траектории, – по-прежнему не оборачиваясь, кивнул капитан на кишку, украшавшую портрет красной гирляндой. – Баллистику изучать надо.

Ст. лейтенант Кононов мысленно прочертил пунктир от двенадцатиперстной кишки вниз. На стене – немного, а вот на паркете – веер грязно-рыжих брызг. Результат прорыва некой трубы, но скорее пищеварительного тракта.

– Дерьмом ограничимся?.. – догадавшись о происхождении усохшего фонтана, поморщился Ильич, вынимая из-за пазухи целлофановый пакетик. – Или ещё и кишку на экспертизу возьмём? Интересно, как они её пропустили.

– А они и не пропускали, – пригнулся капитан Точилин, разглядывая на массивной раме глубокие борозды, превратившие в лохмотья нижний край портрета. – Их служебный Мухтар не подпустил, тоже хотел провести экспертизу, свою.

…С неожиданным подтверждением этой его догадки они столкнулись чуть погодя, когда уже вышли на задний двор чёрным ходом, чтобы не напороться на объективы телекамер. Они только выскользнули за дверь под лестницей, как с требованием собственной экспертной оценки кишки, которую Кононов брезгливо нёс, к ним подступила целая стая четвероногих экспертов.

– Это вещественное доказательство, ребята, – сглотнув слюну, нервно забормотал Ильич, затравленно озираясь и всюду наталкиваясь на недружелюбные песьи взгляды исподлобья. – Его нельзя так запросто, как хот-дог…

Он попытался шагнуть со ступеньки порога, но в ту же секунду, точно включился рубильник, с рыком вздыбились холки догов, алабаев и псов помельче, а на асфальте проявились тёмные пятна слюны с оскаленных клыков.

– Я буду жаловаться, – попятился Кононов и добавил извиняющимся тоном: – Вас всех постреляют, накормят ядом и сварят на костный клей.

Свора бродячих псов слабо внимала его увещеваниям. Стоило операм сделать шаг вперёд – и словно в трансформаторном щите повышалось напряжение: тон глухого ворчания опасно повышался. Шаг назад – становился ниже.

– С меня хватит, – пробормотал Арсений чуть слышно и уже полез в подмышку кожаного реглана за табельным ПМ, чтобы привести в исполнение хотя бы одну из казней, обещанных Кононовым.

– Погоди, погоди-ка… – остановил Арсения подполковник Камышев. – Это что, и все выводы по осмотру места происшествия? Труп неизвестного?

Капитан Точилин кивнул:

– Так точно. Фрагмент трупа.

– Негусто…

Точилин пожал плечами.

– Да уж… – неодобрительно покачал головой подполковник. – Из фунта ливера они сделали вывод, что там кого-то на фарш перекрутили. Для этого можно было и одну собаку с кинологом послать. Причём даже без кинолога. И так было бы видно по её довольной морде.

Арсений поёжился, припомнив оранжевые глаза псов, угрюмо-сосредоточенных на содержимом целлофанового пакета в руке Кононова.

– Ну почему же? – возразил он. – Не знаю, что там вынюхал бы кинолог, а нами установлено: жертва, скорее всего, кто-то из обслуживающего персонала или ремонтников.

– Это ещё почему? – буркнул из-под пятерни на лбу Камышев.

– А кто ещё перемещался бы по апартаментам банкира на четвереньках?..

– Да мало ли, – отмахнулся подполковник. – Может, и сам банкир после торжественного заседания правления.

…Он появился, когда патрон уже был дослан в патронник, а собаки, судя по их манёврам, уже распределили роли: «Ты, Вильгельм, за правую ногу хватай. Ты, Маниту, за левую. Кузьминична – промеж ними, а я в горло. И как оленя плюшевого…» И тут появилась грузная фигура в легкомысленной соломенной шляпке и драповой рясе, отдалённо напоминающая ильфо-петровского отца Фёдора на пасеке дурдома.

Опера недружным хором завопили о помощи.

– А на кой мне это надо?.. – меланхолически поинтересовался бомж.

– Все копейки с получки, служебный револьвер и свисток, – скороговоркой, чтоб нельзя было всё воспринять всерьёз, отбарабанил Кононов.

Но с чувством юмора у собачьего предводителя оказалось не очень. Он только густо пробасил:

– Боже упаси! – И со всей очевидностью собрался удалиться. – А на кой мне это надо?..

– Двести беленькой и пирожок! – крикнул капитан Точилин уже почти вдогонку.

– Нет, лучше два по сто пятьдесят, а то у меня это уже давно не первая, – к удивлению полицейских, закапризничал вожак стаи.

Сторговались на двух по сто граммов водки и хот-доге в ближайшем фаст-фуде. И «отец Фёдор» наконец бросил делать вид, что он сам по себе, а собакам сам чёрт не брат, и бог судья.

– Вильгельм! Маниту! Кузьминична, сука! – амвонным басом загудел бомж. – И ты, от первого лица! Кэджа!

Свора, только что являвшая собой неукротимую ярость, вдруг явила щенячье малодушие и так дружно завиляла хвостами разной степени укороченности – вплоть до корня квадратного из Вильгельма, бывшего породистым датским догом до того, как проиграл республиканскую выставку, – что пыль заклубилась над асфальтом.

Ах, водка-матушка…

– Кстати, а кому обязаны мы своим чудесным, так сказать, избавлением?.. – Арсений вопросительно поднял свой пластиковый стаканчик.

Избавитель полицейских посмотрел на них из-под полей соломенной шляпы. На одного, на другого. Наконец изрёк:

– Роберто Лоретти, гранд-бас «Сургутнефтегаз-опера», – представился бомж, аккуратно расправляя бумажную салфетку.

Кононов поперхнулся, забрызгав хлипкую стойку водкой.

– А что вас удивляет? – неодобрительно покосился на него оперный бас, заправляя бумажную салфетку в отворот драпового пальто. – Робертино, – так в детстве зовут, пока ещё бамбино. Или, по-вашему, Чиполлино так и помер Чиполлино, не став ядрёным Чиполло?

– Да нет, – утёрся Кононов рукавом свитера. – Я про оперу. Как же это тебя… простите, вас угораздило из «Опера», и сюда? – Ильич обвёл взглядом замызганные задворки Кривоконюшенного, где приютился бар.

– Куда, сюда? – искренне не понял его престарелый Робертино Лоретти, также оглядываясь по сторонам.

…Засаленная стойка под провисшей маркизой, штабель пластиковой посуды, дожидающийся грузчика на асфальте, отвал мусора под стеной, из которого тут и там торчат собачьи зады разной степени восторга…

– Ну… – смутился Ильич, подбирая слова. – Как говорил пролетарский классик…

– «На дно», что ли? – догадался Роберто и, снисходительно улыбнувшись в бороду, вынул из-за пазухи плоскую бутылочку с чёрно-золотой этикеткой «Black Jack». – Это я в образе.

Водка из пластикового стаканчика тонкой струйкой полилась в бутылочку.

– В чьём, если не секрет? – поинтересовался Точилин, заинтригованно наблюдая священнодействие оперного певца.

– А вы догадайтесь. – Едва закончив аптекарской точности процедуру переливания, Роберто одним махом выплеснул содержимое бутылочки в пасть. – …С трёх раз, – крякнул он в рукав и стал аккуратно закручивать жестяную пробку.

– Не силён я в опере, – признался Арсений. – Кто там, у Горького, «На дне» басом? – перевёл он взгляд на Кононова.

– Поёт? Никто, – очнулся ст. лейтенант. – Нет такой оперы.

– Сусанин я, – ворчливо подсказал гранд-бас и принялся рыться пальцем в кровавой брюшине хот-дога. – Из оперы Глинки «Жизнь за царя». Видите, вот, басурман вожу на погибель. – Он мотнул растрёпанной бородой назад, за плечо.

«Басурмане», рассевшись за его спиной полукругом, с религиозным благоговением впитывали фимиам жирной одноразовой посуды и колотили хвостами по асфальту. Только породистый Вильгельм, проникшийся всей безвозвратностью своего падения, вновь и вновь пытался пробраться к заветной мусорной корзине в дверях заведения.

– Вильгельм! – прикрикнул на него Роберто. – Кэджа!

Вздрогнув так, что послышался перестук тощих ребер, дог попятился, однако уже через минуту опять начал подбираться к двери в буржуазный рай.

– Вотум сепаратум, – негромко сообщил ст. лейтенант и сощурился точь-в-точь как его хрестоматийный тёзка. – Ни в какой образ он не входит. «Ах, водка-матушка, ищи меня на дне», – это вот о таких. Но насчёт Сургута – правдоподобно. На осень сюда перебрался, а подморозит – дальше на юг откочует.

– Всё может быть… Кстати, – спохватился Арсений, оторвавшись от наблюдений за мытарствами дога. – Вы не видели, что тогда произошло с нашим водителем?

Роберто уставился на Точилина непонимающе.

– Ну, сегодня, когда ваши поляки, то есть собаки, пончики нашли? – попытался подсказать Кононов, но понимания в лице оперного мужа не прибавилось.

– Вы его даже по имени называли: «Фадей», – внушительно подсказал Арсений.

– «Нет больше вашего Фадея…» – заупокойным басом процитировал Ильич.

Но Роберто только переводил доброжелательно-невменяемый взгляд с одного полицейского на другого, пока Арсений наконец не догадался послать за добавкой.

Пришлось снова ждать, пока следующие сто граммов из пластикового стаканчика не будут перелиты в бутылочку из-под виски. Откуда – в оперную глотку.

– Ах, Фадей?! – с радостью узнавания шлёпнул себя ладонью по лбу оперный муж и даже обеспокоился: – Как он?

– Жить будет, – поторопил Роберто капитан Точилин. – Кто на него напал? Вы видели? Вы их знаете?

Поток вопросов Роберто пресёк царственным жестом и полез под стойку, в свой рюкзак. Порывшись в содержимом рюкзака, он выставил на столик мятую жестяную банку консервов.