Юрий Христинин – На рейде "Ставрополь" (страница 6)
От удивления и неожиданности Гопкинс позабыл даже не только кивнуть головой, но и выпить поднесённое ко рту виски:
– Как, мистер Лаврентьев? Здесь "Потёмкин"?! – глаза его сделались совсем круглыми.
– Не совсем, конечно, то, о чём вы изволили подумать, мистер Гопкинс, но почти то же. "Ставрополь", отказавшись подчиниться законным властям, бежал несколько дней назад из Владивостока. Его команда, видите ли, хочет служить только большевикам… И здешние власти принимают этих красных с распростёртыми объятьями. Чувствую сердцем: дадут они мятежникам и воду, и продовольствие, и уголь… А те потом отсюда через Суэц да прямиком в Питер и дёрнут…
Гопкинс встал и, вытянув шею, захлопал себя по карманам брюк, отчего вдруг снова сделался похожим на большого рассерженного индюка:
– Куда же подевался этот проклятый блокнот? – раздражённо бросил он. – Ну, уж нет, мистер Лаврентьев! Этот номер тут у господ большевиков не прорежет! Я сейчас же позвоню в английскую военную миссию. У меня найдутся знакомые, которые смогут положить конец этому безобразию! Надо изолировать этот пароход от берега, изолировать как можно быстрее и намертво. Как вы сказали, он называется?
– "Ставрополь", мистер Гопкинс.
– Интересное название! По-гречески, если не ошибаюсь, это означает "город креста"? У вас в России и вправду есть такой город? И там действительно на людях есть крест? Хоть какой-нибудь, хоть самый плохонький? А если да, то почему нет этого креста на моряках этого парохода?
Довольный каламбуром, Гопкинс улыбнулся длинными серо-синими полосками губ.
– Поверьте, мистер Лаврентьев, западные державы не только делали и делают, но и сделают впредь все для многострадального русского народа. Мы будем помогать ему всеми нашими силами и средствами! Уверяю: победа в конце концов будет на нашей стороне. Виктория ожидает нас и только нас!
– Истину изволите говорить, – склонил голову Лаврентьев. – Так позвольте и мне поднять сей скромный тост за все только что вами сказанное и пригласить вас к себе в гости. Признаюсь, сам я – лицо от политики далёкое. Но и мне очень хотелось бы помешать этим типам с парохода. Сделать-то, в сущности, надо немного: лишить их пищи, воды да угля, и они сами вернутся восвояси с повинной. Уж если есть такая у вас воля – оказать России посильную поддержку в этом деле, скажу вам прямо и честно: за мною не станет, я за расходами не постою! Мы, русские, умеем ценить верную и честную дружбу.
Гопкинс отхлебнул глоток виски, прищурился, посмотрел остаток на свет. И самым спокойным, самым будничным тоном ответил:
– Вот и хорошо, мистер Лаврентьев, что нас с вами заинтересовали одни и те же вещи. Деловые люди быстро узнают друг друга. И я вижу, что вас в Чифу интересует не только и не столько возможность провести остаток своих дней с помощью филиала Северо-Китайского банка. Судно это тоже интересует вас в значительной степени, и я готов оказать вам посильную помощь. А насчёт расходов… это уж само собою разумеется. На свете ничего не делается бесплатно, и я лично в вашей благодарности не сомневался ни одной минуты. Мы ведь – люди цивилизованные.
И Гопкинс как-то по-индюшиному рассмеялся.
ПОДАРОК
Уже двое суток прошло со дня первого визита услужливого Цзяна на борт"Ставрополя". Несмотря на столь твердо данное обещание, он не приезжал. Да и вообще, казалось, о русском пароходе все начисто забыли: даже джонки с самодеятельными мелкими торговцами – и те не показывались у борта, словно в воду канули.
На завтрак истосковавшейся по свежей пище команде удалось всё-таки купить у одного китайца немного рыбы. Китаец был низенький, в коротких старых штанах, в соломенной, порванной во многих местах конической шляпе. Получив свои несколько юаней, он долго кланялся, прижимая деньги к голой груди, обтянутой смуглой сухой кожей, из-под которой выпирали ребра. Видимо, он был совсем бедняком – даже джонки – и той у него не было. В море он выходил просто на большом плоту, связанном верёвками, из неструганых брёвен. В углу плота Москаленко доглядел огороженный досками и засыпанный землёй участок примерно в полтора квадратных метра. На участке этом что-то зеленело: не то лук, не то чеснок. Матросы, как и боцман, очень заинтересовались этим клочком земли. Решились потревожить вопросом Копкевича, который не раз бывал в Чифу и Гонконге и даже немного говорил по-китайски.
– Это же у него огород такой, – с кривой усмешкой пояснил первый помощник, – видите, лук посадил. Дело в том, что у многих китайцев в портовых городах вообще нет никакого жилья, кроме таких вот плотов.
На нём он и в море ходит, на нём в будочке спит, на нём и огород выращивает. А вон, видите, ещё земля в одном местечке насыпана? Так там ничего не растёт, на той земле он огонь разводит и похлёбку себе варит. Нищий, одним словом, человек!
Копкевич снова повторил последние слова и, полюбовавшись немного произведённым на слушателей эффектом, степенно удалился к себе в каюту. А Ивану почему-то стало до смерти жаль этого маленького человечка, у которого ничего, даже порядочного огорода, не было.
– Эй! – крикнул он. – Поди сюда!
Пошарив в карманах, нашёл монету в десять юаней:
– Лови, приятель! Не поминай лихом русских матросов!
Китаец подхватил монету на лету и снова, прижав к груди ладони, что-то залопотал. А к нему вдруг со всех сторон потянулись смолёные матросские ладони:
– Бери, дружище, бери, не стесняйся! От чистой души же !
А кто-то протянул пачку табаку:
– Кури, эдакий-такой узкоглазый!.
Китаец, вертясь волчком посреди плота, приседал на цыпочки перед каждым очередным своим благодетелем. А потом вдруг выпрямился и ударил себя по рёбрам на груди:
– Бинь!
– Зовут его так, видно, – заулыбались понимающие матросы. – Бинь… Это же по-нашему Боря! Будешь Боря, лады?
Китаец заулыбался и с трудом повторил непонятное слово:
– Борья…
– О, поладили! – засмеялись матросы. – Молодец, Боря!
Мало-помалу Боря осмелел, сел, подогнув под себя ноги, и принялся что-то рассказывать, поминутно кивая головой и вздыхая. Никто, конечно, ничего не понял, и лишь Рощин счёл своим долгом разъяснить:
– Несладкая у этого парня жизнь, паете…
Только-только проводили скромного и ободранного гостя, как к правому борту подошла шестивёсельная шлюпка. Из неё тяжело выкарабкалась уже знакомая всем увесистая фигура Цзяна, сопровождаемая каким-то офицером китайской таможенной службы.
Офицер, казалось, был накачан воздухом: так гордо, не сгибаясь, держал он свою ушастую голову.
– Чинь-чинь, – приветствовал всех Цзян, – здравствуйте, господа!
Офицер в знак приветствия упёрся глазами в палубу. Копкевич, стоя рядом с капитаном, поморщился:
– Экий важный господин, – негромко сказал он. – Знаете ли, Генрих Иванович, у самих китайцев есть на этот счёт одна крайне интересная поговорка.
– Какая же? – механически поинтересовался Грюнфильд.
– "Из хорошего железа гвозди не делают, хороших людей в офицеры не отдают".
Генрих Иванович сдержанно улыбнулся и шагнул навстречу гостям:
– Рад вас видеть, господа, в добром здравии. Надеюсь, что все наши проблемы определённо разрешились, а все наши просьбы вами удовлетворены?
– О да! – поклонился Цзян. – Никаких проблем, начальник, для вас более не существует. Итак…
Он достал маленькую записную книжечку и почти торжественно развернул её, открыв на нужной странице.
– Итак, господа. Вам запрещается: поддерживать какие-либо контакты с берегом, получать установленным порядком воду и продовольствие, сдавать почту, покидать рейд с целью самовольного захвата наиболее удобной якорной стоянки.
Китаец выпалил все это единым духом прямо в удивлённые глаза капитана.
– Но… – начал было Генрих Иванович.
– …кроме того, вам запрещается всякое обжалование настоящего решения портовых властей – оно утверждено самим губернатором.
Неожиданные гости давно уже покинули борт, а капитан все ещё стоял прямо посреди палубы в некоем подобии шока.
– Ничего, Генрих Иванович, – пытался было утешить его Шмидт, – бог поможет, не пропадём и без их помощи.
И, словно в подтверждение сказанных помощником слов, у кормы вновь раздался плеск вёсел, подплыл неизвестный китаец, вежливо поздоровавшийся на ломаном английском языке. В шлюпке у него лежали две связанные свиньи и несколько ящиков с овощами и свежей зеленью.
– Вам просили передать вот это, – вежливо сказал китаец. – Всё, что вы видите, и, кроме того, письмо.
Грюнфильд принял письмо в оригинальном фирменном конверте отеля "Кантон" с целлулоидным окошечком впереди, сломал печать.
– Ничего не понимаю! – он протянул письмо Шмидту.
На листе бумаги значилось: "Уважаемые и дорогие мои соотечественники! Наслышавшись от портовых властей о том неприятном положении, в котором вы пребываете в настоящее время, посылаю вам свой скромный подарок в надежде, что он придётся вам всем по вкусу. Очень прошу принять с искренними уверениями в моемглубоком к вам уважении. Вам соотечественник Алексей Лаврентьев".
К письму была приложена пахнущая свежей типографской краской визитная карточка с указанием рода занятий хозяина – "промышленник и финансист", адреса его проживания – "Чифу, центр, отель "Кантон", а также номер телефона – 27.
Пока китайца, доставившего подарок, угощали прямо на палубе смирновской водкой, которую он пил с величайшей радостью и удовлетворением, Генрих Иванович счёл своим долгом написать несколько слов неведомо откуда взявшемуся благодетелю.