Юрий Хоба – Я шкурой помню наползавший танк (страница 39)
– Наповал? – спросил я, хотя, если судить по окровавленному асфальту, все ясно и без слов. – Много сегодня таких?
– Третий, – последовал ответ. – Сидел бы дома, как нормальные люди… Так нет же, обязательно надо шляться по улицам.
– Может быть, суровая необходимость заставила? Меня сегодня, например, пригласили на юбилей… Так чем бедолагу пристукнуло, осколком?
– Нет, здесь кое-что иное. Но тоже разит наповал, – фельдшерица носком туфельки поддела валяющуюся рядом с «трупом» поллитровку. – А нам звонят: «Возле парка мужчину убило. В крови весь».
– Так он действительно все вокруг себя окропил…
– После того, как пропахал носом асфальт… Ой, что это на небе такое?
– Радуга. Наверное, последняя в этом году. А еще говорят, что она бывает только после грозы природной.
Лицо фельдшерицы показалось знакомым. Наверное, видел через затонированное дождем стекло зеленой кареты на каком-нибудь перекрестке. Да только не успел разглядеть.
Но ведь, коли на то пошло, медиков, пожарных, членов аварийной бригады газовой службы и даже сантехников прифронтовой зоны надо не просто узнавать, а приветствовать земным поклоном.
Эти ребята и в мирное время знали почем фунт лиха. Своего, а большей частью – чужого. Война же выдвинула их на переднюю линию, можно сказать, в окопы боевого охранения. И разница лишь в том, что фельдшериц, огнеборцев и иже с ними обстреливают из всех видов оружия, а они могут ответить обидчикам исключительно крепким словцом.
Правда, мнение обижаемых едва ли доходит до адресата. Ну, скажите на милость, кто мог услышать причитания водителя ассенизаторской машины, у которой осколками пробило колеса и цистерну с отходами продуктов человеческой жизнедеятельности? Прохожие? Так они на всех парах спешили подальше от обстреливаемого квадрата и умопомрачительного запаха.
И только водитель, кляня судьбу и войну, оставался на боевом посту. Укротив при помощи брезентовой рукавицы струйку нечистот, он, как чёрт сковородкой, гремел домкратом.
Пяток пробоин я насчитал в обшивке кабины автовышки энергетиков, которые сращивали перебитые провода на моей улице. И заодно стал свидетелем прелюбопытнейшего диалога.
– Слезай со столба, стрелять начали! – орут снизу.
– Постреляют и прекратят, – отвечает сверху монтер. – У меня ноги не казенные, чтобы по лестнице козликом скакать.
Зеленая карета видимых повреждений, на первый взгляд, не имеет. Однако, по словам фельдшерицы, в переплёт попадала регулярно.
– При обстрелах, – вздохнула молодайка, – мы не обязаны выезжать. Но если где-то истекает кровью человек, о собственной безопасности думать нет времени.
– Что с этим гражданином делать будете?
– Как и со всяким пострадавшим. Доставим в травматологию, пусть врач осмотрит.
Лежащий поперек придорожной канавы «землепашец» подействовал так удручающе, что я дал зарок – до окончания боевых действий ограничить употребление спиртного. Предупреждаю об этом приятеля, к которому был приглашен на юбилей.
– А если они затянутся лет на сто? – съехидничал юбиляр.
Квартира приятеля, как принято сейчас выражаться, с видом на линию фронта. С её балкона видна молодая дубрава, вдоль опушки которой натыканы кротовины блиндажей.
– Прежде в дубраве, – молвил приятель, – грибы собирали, а теперь иллюминацию устраивают. Стемнеет, сам увидишь…
И действительно, едва сумерки начали устраиваться на ночлег, как за окнами сверкнуло. И тут же вновь разразилась рукотворная гроза. Конечно, глупо оставаться на балконе, однако огоньки в дубраве завораживали. Казалось, нет такой силы, которая способна положить конец грозовой музыке.
Но, оказывается, на всякое действие имеется противодействие. Откуда-то послышалось строенное шипение, и три светлячка покатились за околицу. Два из них безвозвратно поглотила дубрава, четвертый разбился с глухим стуком. Так бывает, когда сердечник противотанковой ракеты взламывает броню.
– Кирдык боевой машине пехоты, – подвел итог пострелушек юбиляр. – Как думаешь, повезло экипажу или нет?
Ответить я не успел. Позвали за стол, который по случаю пострелушек был накрыт в коридоре, куда, как заявила хозяйка квартиры, не должны проникнуть ни пули, ни осколки. Впрочем, я бы промолчал и при другом раскладе. Война целиком сверстана из вопросов, на которые нет и никогда не будет ответа.
Согласно выдвинутой учеными мужами гипотезе, в подлунном мире существуют две вещи, которые способны накапливать информацию – камни и вода. К сожалению, человеку пока не удается прочесть главные летописи. Единственное, что он сможет, так это взглянуть на лежбище сиенитов, кальмиусский порог Чебурашка и плёсо у села Придорожное, где зимуют утки.
Свое начало Кальмиус берет на южных склонах Донецкого кряжа, то есть на двести двадцать метров выше уровня Азовского моря. А впадает в древнюю Меотиду у рыбного порта, причалы которого едва возвышаются над водой. Поэтому гидрологи считают Кальмиус горной рекой.
Собственно, сие заметно и без научных выкладок. В среднем течении главная водная артерия приазовской степи вполне может составить конкуренцию Тереку, а ее многочисленные пороги – излюбленное место соискателей экстрима.
Правда, сегодня я бы не советовал ехать туда за дозой адреналина. Зима – не лучшее время для водных прогулок, и к тому же Кальмиус за Старой Ласпой уже именуется не рекой, а линией фронта.
Слава богу, остались благословенные местечки, куда есть доступ мирному человеку. Одно из них у села Подгорное. Здесь течение разгоняется до скорости стефенсоновского паровоза, а издаваемый перекатом шум рождает иллюзию выдвигающейся на исходные позиции танковой роты.
Впрочем, так оно и происходило в действительности. Если верить гипотезе, то прибрежные скалы и вода на месте слияния Кальмиуса и смиренной Осыковки пополнили летописи земли донецкой рёвом смертельно раненных панцирников и мольбой брошенных на Дороге смерти солдат.
Вообще-то, на месте потомков я бы воздержался от попыток расшифровать летописи подлунного мира. Предвижу, как содрогнутся их сердца от воплей истязаемых человеков и природы.
Да и на вкус письмена, пожалуй, окажутся злее испепеляющего гортань стручкового перца. То есть такими, как и вода измордованной реки.
Уже в шестидесятых годах прошлого века Кальмиус официально признали непригодным для купания. По сути дела, вода (подтверждено эпидемиологами) представляет собой грязевую настойку кишечных палочек.
А чего иного, спрашивается, ожидать, если подавляющее большинство жителей города Комсомольское гадит прямиком в реку? Разумеется, браня при этом власти, которые четверть века строят очистные сооружения.
Весьма сомнительно, что расположенная выше по течению Старобешевская ТЭС благоприятно сказывается на заневоленной реке. Да и смотрится она потрясающе. Особенно на рассвете. Но этот пейзаж сродни предбаннику ада, где черти пытаются соскоблить грехи с заблудших душ.
У главной водной артерии имеется еще одно название – Канава. Уходит оно корнями в прошлый век, когда ковыль Дикого поля впервые ощутил тяжесть пяты прогресса.
Окончательно добили Кальмиус плотины. Заневоленная река утратила былую прыть, что привело к образованию островов, основанием которых послужили топляки и пластиковая дрянь.
Впрочем, малые притоки ничуть не чище. Особенно достается речушке Берестовая, куда сбрасываются отходы пивоваренного завода. Эта жидкость настолько ядовита, что раки выползают из собственных панцирей.
Исключение, пожалуй, составляет лишь Капурка, у устья которой пяток тысячелетий назад продвинутые индоевропейцы баловались маковым зельем. Её пойму по счастливому стечению обстоятельств миновали свалки и плуг землепашца. Поэтому вода в малой речушке хотя и горьковата, однако отравиться ею невозможно даже при великом желании.
Капурка резва, словно молодая лошадка. Она бойко скачет даже в лютую стужу под сводами плаксивых ив, с веток которых зимородки высматривают пескарей. Правда, эти яркие птахи с ухватками моржей стали избегать Капурку. Возможно, набрели на более уловистое местечко, но скорее всего, пернатых отвадила война. Она сожгла половину ив и заодно испятнала пойму воронками.
Дай бог, через пару-тройку лет Капурка заштопает порушенный наряд, а вешние воды унесут те два грамма серы, которые оставляет в почве каждая железная градина. И главная артерия безропотно примет очередную порцию отравы, которой её пичкают вот уже второе десятилетие кряду.
Несмотря на творимые человеком козни, Кальмиус тоже пытается вспомнить молодость. Как ни ряди, а звание горной реки обязывает. Поэтому не всякому морозу удается набросить ледяную узду на реку, которая вяжет водовороты у села Подгорное.
Этим обстоятельством вовсю пользуются утки. Похоже, поняли, что нет смысла трепать маховые перья во время перелета в теплые края, коль под боком имеется свободный участок поверхности, а хозяева домашних сородичей не отгоняют от корытца с зерном.
Доказано: кряковые – существа сообразительные. В прикальмиусской Николаевке до сих пор вспоминают утку, которая приводила своих чад на завтрак к человеческому жилью. Причем негостеприимные дворы обходила стороной. Что же касается главы семейства, то он держался на почтительном удалении. Наверное, не доверял лишенным крыльев существам.