Юрий Хоба – Я шкурой помню наползавший танк (страница 12)

– Я же вас, кажется, предупреждал, чтобы держались подальше от соснового леса за околицей. Прошли те времена, когда мы всем селом ездили в бор на первомайские праздники, – рассердился малолетний узник гитлеровского концлагеря. – Попили бы водицы, поглазели в бинокль на догорающие танки и угомонились. Так ослушались старого дурака.

Виктор безусловно прав. Однако приехали мы за полторы сотни верст не для того, чтобы издали окинуть взглядом холмы, которые, как Партизанскую балку, причесали «Грады».

А все я виноват. Насел на спутника, как ястреб на куропатку:

– Читатели ждут горячих репортажей с места событий, а мы под кустиками от страха трясемся. Если боишься, что твою изрядно поношенную шкуру попортят осколками, так и скажи. Поищу более храброго кормчего.

– Думаешь, за себя переживаю? Машинёшку жаль, полжизни на нее горбатился… Ладно, командуй, куда рулить, – окаменел скулами Вольдемар.

– Для начала завернем к источнику, когда еще сможем похлебать живой водицы…

– Странные все-таки люди, эти солнцевские, – ворчит кормчий, огибая лужу на перекрестке двух дорог, – я бы осел не среди ровного поля, а у родника. На десять километров отсюда все видать, ути в камышах крякают, скалы разукрашены дикими розами. Вышел из дома по утрянке, сел на попу и поехал с верхотуры в речку… Ну вот, кажется, прибыли.

– Твоим советом – на попе в речную заводь – уже кто-то воспользовался. Вон сколько разбросано вдоль уреза воды камуфляжных курток, брюк и солдатских берцев.

– Мать честная, – восторгается кормчий. – И как я сразу внимание не обратил. Такое впечатление, что здесь целым батальоном стриптиз перед русалками исполняли.

– Куда они, по-твоему, подевались?

– Наверное, у русалок сейчас гостят. Чарку пьют, хозяек омута за титьки тискают. Но скорее, думаю, до мамы, до хаты подались. И кружку, с собой прихватили.

За неимением посуды утоляем жажду из распахнутых ладоней крошечного озерца, в котором скапливается родниковая вода перед тем, как скатиться по гранитным ступеням вниз. Со стороны посмотреть – преклонившие колени перед божеством язычники-скифы.

Но разве не так? Разве источник, нашедшие приют на скалах кусты шиповника и распахнутая навстречу солнцу заречная даль не достойны того, чтобы преклонить перед ними колени?

– Ну да, – говорит в ответ на мои мысли вслух кормчий, которого, как я заметил, приводит в расстройство невозможность попользоваться брошенным на полях сражений добром. – Подстелить бы под колени по курточке… Да башмаками не мешало бы запастись. Кстати, какой у тебя размер подставки?

– Вернемся домой, я тебе целый мешок крепких еще лаптей подгоню. А сейчас есть предложение – заняться прямыми обязанностями.

Берем курс на холмик чубчиком опаленного огнем бора. Такими же обугленными выглядят развалины у развилки дорог и приткнувшаяся к ним боевая машина пехоты.

Под БМП серебристая лужица застывшего металла, а чёрная почва вокруг усыпана снарядами тридцатого калибра – копиями «Мальчика-с-пальчик», которого мы обменяли на шоколад. Только закопчёнными до состояния передержанных в углях продолговатых картофелин.

– Аккумуляторные пластины расплавились, – комментирует Вольдемар серебристую лужицу. – А вон, напротив отсека, пробоина…

Зато танк-тральщик издали выглядел так, как и положено боевой единице, с грозно направленным на непрошеных гостей пулемётом. Но подъехав вплотную, замечаем сбитую фугасом гусеницу и вывалившиеся из брюха железные потроха.

И тут же, в десятке шагов, огороженный по периметру колышками четырехугольник потревоженной земли.

– Похоже, братская могила, – говорит Вольдемар. – Я, когда сигареты в местном магазине покупал, продавщица, говорливая вся из себя тётка, рассказала, что после первого обстрела вояки у местного фермера колесный экскаватор могилу копать одалживали. А после второй бомбардировки слиняли бесповоротно. Меньше всего хотелось бы оказаться в шкуре бедолаг, – продолжает кормчий. – Взгляни на морской контейнер… В нем же дыр больше, чем живого места. А танк возле вон тех кустиков… Такое впечатление, что склеили его из туалетной бумаги…

Закончить комментарий с места разгромленного воинского стойбища моему спутнику не дали. Кустики за подбитым танком вдруг шевельнулись, и оттуда выплеснулся окрик:

– Мордой в землю! Стрелять буду!

– Хрен тебе, а не медовый пряник! – взревел Вольдемар и, лягушкой перепрыгивая через разбросанные снаряды, помчался к оставленной под железным боком танка-тральщика машинёшке.

Я же в первые секунды больше удивился, чем испугался. Только что держал в прицеле фотоаппарата забытые на вкопанном у входа в блиндаж столике банки с солениями, и вдруг они исчезли. Лишь полетели в разные стороны огурцы со стеклами.

К счастью, хлестнувшая по изувеченному контейнеру вторая очередь привела меня в чувство. Она же и придала ускорение, которое получает охотник, когда попой ощущает приближение дикого кабана-подранка.

На последних метрах я почти поравнялся с Вольдемаром и, не дожидаясь, пока тот откроет изнутри дверцу, рыбкой нырнул в салон. Слава богу, боковое стекло оказалось опущенным.

– Хрен тебе, а не медовый пряник, – повторил кормчий, но теперь уже с явным облегчением в голосе после того, как наша машинёшка трусливо втянула в Солнцево хвост пыли. – Раскомандовался он: «Мордой в землю!» Так мы тебя и послушали, мазила хренов…

Я промолчал. Не знал, что ответить человеку, чью шкуру по моей милости могли попортить крупнокалиберные пули и заодно сделать машинёшку похожей на железнодорожный контейнер, в котором дыр больше, чем живого места.

Если декорированная дымами Саур-Могила – сцена, то гора Ясенёвая, куда мы вползли по теряющейся в зарослях шалфея колее – галерка. Однако нашей вины здесь нет. Как ни старались пробиться в партер, но на пути всякий раз вставали то заставы-времянки, то взорванный мост с загнутыми вопросительным знаком перилами.

А при въезде в Кутейниково каким-то образом ухитрились затесаться в колонну правительственных войск. Впереди нас – квадроцикл, над которым в припадке падучей билось черное, с черепом и костями, полотнище. Под стать знамени был и седок: радужная косынка на шее, сносимая встречным ветром пегая борода. Ему бы еще серьгу в ухо – вылитый боцман пиратского брига.

Сзади же нашу машинёшку подпирал тягач с танком на прицепе.

– Если этот парниша резко затормозит, танк вначале переедет его, а опосля взгромоздится на нашу крышу, – ворчит Вольдемар. – Нет, надо потихоньку выбираться из этой махновской свадьбы.

С буйными попутчиками удалось распрощаться на повороте к селу Жуки. Воспользовавшись тем, что тягач малость отстал, кормчий сворачивает на боковое ответвление и глушит мотор.

– Подождем, пока они не скроются за горизонтом. Перекурим, а заодно соловья послушаем.

Увы, насладиться пением солиста бузиновых кущ помешали птицы другого вида. Да и голоса у них оказались явно не ангельские,

В небе, примерно, над сельским погостом, парочка Ми-8 гоняла беспилотник. А тот, кроха пернатая, откровенно дразнил преследователей. То под пулеметную трассу поднырнет, то акробатический узелок завяжет. И таки доказал хищным собратьям, что золотник хотя и мал, но кое на что способен.

– Нет тишины ни в небе, ни на земле, – жалуется невесть кому Вольдемар. – И некуда бедному крестьянину от всего этого деться…

– Заводи, крестьянин, не себя, машинёшку. Сделаем еще одну попытку подобраться к Саур-Могиле, а коль опять облом выйдет, совершим восхождение на Ясенёвую гору, оттуда должно все видать.

После того, как в Иловайске бинокль у нас чуть не конфисковали, я перестал держать его на виду. И за компанию с ним фотоаппарат. Как говорится в таких случаях: «Дальше положишь – ближе возьмешь». Выраженьице, конечно, корявое, однако моменту соответствует.

Вдоволь наглядевшись на испятнанную огненными всполохами Саур-Могилу, передаю бинокль спутнику.

– Н-да, – ворчит тот, – наше счастье, что туда не пробились…

– Полагаешь, твои слова способны заменить репортаж с места события?

– Нет. Однако предложение имею… Отошли сделанный отсюда снимок. Надеюсь, в редакции поймут и простят.

– Извини. В таком случае я ничуть не лучше рыбака, который вытащил пустую сеть и сказал старухе, что море пустое… Поехали. Есть на Донецком кряже и другие примечательные места, которые тоже нуждаются, чтобы о них поведали миру. И, по-моему, будет даже лучше, если маленько оторвемся от темы боёв-пожарищ… Наша с тобой малая родина всего три месяца беременна войной, а её уже вовсю тошнит.

Походный блокнот, конечно, не мольберт. Но коль у тебя душа художника, то дело вполне поправимо. Надо лишь перебраться на островок Ореховой Сони, что тихо дремлет в среднем течении Крынки.

Правда, мне больше нравится исконное имя реки – Сюурлей. В нём напевы прозрачных струй и посвист иволги, чье оперение делает её похожей на небесную акварель. Итак, этюд первый…

Наши пращуры были явно не дураки. Хотя и поклонялись лесному пню, однако разбивали лбы не по причине скудного умишка, а исходя из желания замолить грехи перед матушкой-природой. Дескать: «Извини за потраву. Мы бы вовек не подняли руку на росшую под твоим присмотром берёзу, да больно уж зябко по ночам в сырой пещере».

А чтобы окончательно загладить вину, сочиняли легенды о живущих в берёзках и ясенях волшебных существах. Но, может, и не сочиняли, может быть, дриады действительно таятся в каждом дереве. Ведь далекие предки умели видеть и слышать то, что стало недоступно продвинутым потомкам.