Юрий Григорьев – Убийца из детства (страница 41)
Визбора сменил Боярский. Прочувственно, с надрывом, всероссийский д’Артаньян пел одну из своих самых лиричных песен:
Немудреные, но проникновенные слова разбудили в Журавлеве колючего ежика воспоминаний об Альке.
– Когда я понял, что нам не быть вместе? Или это произошло само собой? И никто так и не знает, почему?
Журавлев вздохнул, потер рукой грудь напротив сердца и грустно улыбнулся.
– Ну что ты лукавишь сам с собой? – упрекнул он себя. – Зачем тебе это надо? Ведь ты все знаешь! Все эти годы знаешь! Это случилось, когда ты последний раз был в ее комнате!
И тотчас память послушно перенесла его в тот давний зимний вечер. Последний вечер самой первой, самой трогательной, самой нежной и ранимой, желанной и бесценной, но всегда обреченной любви.
После прогулки они сидели в крошечной комнате за таким же игрушечным столом. Пили чай с алычовым вареньем, болтали ни о чем. Когда чашки опустели, пересели на диван. Как наяву, Журавлев увидел, как взял тогда Альку за руку. Как наяву, почувствовал горячую, обжигающую искру, что проскочила тогда между двумя сердцами. Как закружилась голова… Как, задыхаясь от полыхнувшего в груди жара, поднес руку Альки к губам, нежно поцеловал тонкие пальчики. Как, продолжая держать Алькину руку около губ и глядя в бездонные глаза любимой, прошептал строки из ее же стихотворения, что прочитал на закладке из тетрадного листочка в клетку, что нашел между страницами «Дэвида Копперфилда»:
И тут случилось страшное и непонятное. Алька вздрогнула, словно слова любви вместо того, чтобы ласкать ее слух, заставить сердце замереть от сладкой истомы, вместо этого слова тяжелым камнем упали в ее открытую настежь душу. Алька вырвала свою руку из ладони Журавлева, резко вскочила на ноги и, сделав шаг вперед, прислонилась к стене. Хрупкие плечи любимой содрогнулись в сдерживаемом рыдании.
Журавлев помнил, что растерялся. Потом несмело приблизился к Альке. Осторожно, словно опасаясь причинить боль, прикоснулся к ней.
– Аля! – спросил он тихо. – Что случилось?
Алька так же стремительно, как и несколько секунд назад, повернулась к нему. Не поднимая головы, уткнулась в его грудь.
– Что с тобой, милая? – шептал Журавлев, погружаясь лицом в Алькины волосы.
– Это стихотворение… – чуть слышно прошептала Алька.
– Стихотворение? – повторил Журавлев, все еще ничего не понимая. – Это же твое стихотворение!
– Не мое! – выдавила из себя Алька. – Это он написал!
– Кто? – не сразу понял Журавлев. – Почерк твой!
– Я переписала!
И рассказала про парня, с которым дружила. Которого прошлой осенью призвали в армию. И который не вернулся. Погиб.
Ревность! Вот что убило его любовь! Ревность жила в нем с той самой минуты, как Алька простодушно рассказала печальную историю про друга детства.
Журавлев тряхнул головой, отгоняя грустные воспоминания прочь. Сел на кровать, обхватил голову. Как только он перестал лукавить сам с собой, все стало ясно. История дружбы с соседским мальчишкой, который был влюблен в нее, а она, наверное, – в него, эта трогательная история с трагическим концом, которую Алька доверчиво и простодушно рассказала Журавлеву вскоре после новогодней ночи, стала для самолюбия Журавлева тяжелым испытанием. Алька рассказала историю, потому что хотела быть предельно откровенной с любимым. Пустила его в свою душу, потому что полностью, безраздельно ему доверяла. Потому что была уверена: он все поймет! А вышло…
Алькина история стала для Журавлева тем же, чем становится для планеты подводное землетрясение. Содрогнется океанское дно в ознобе, и встревоженные стрелки сейсмографов испуганно дернутся в судорожном скачке, прочертят на разлинованной в клеточку бумаге регистраторов острые пики. Но закончится тряска, и все успокоится. Стрелки приборов вернутся к нулю и снова станут безмятежно рисовать прямые линии. Все прошло. Ничто не разрушено. Ни один корабль, ни один человек не пропал бесследно. Землетрясение стало историей. Про которую, может быть, расскажут в выпусках новостей.
А на самом деле все не так. Потому что землетрясение было родами цунами. Этого еще никто не знает, а концентрические круги невидимых в открытом океане волн в поисках жертвы уже разбегаются с немыслимой скоростью от эпицентра землетрясения во все стороны. Как только волны достигают берегов, они вздымаются во весь свой гигантский рост и с грозным гулом обрушивают на берег свою несущую смерть и разрушения чудовищную мощь.
Таким землетрясением стала для Журавлева история Альки про влюбленного в нее мальчика. Она породила ревность. Журавлев не сразу почувствовал ее. Точнее, не сразу понял, что это она. Ведь он не знал ее раньше. Не знал и не догадывался, насколько она сильна и беспощадна. Алькино невинное признание породило в его душе волну цунами. Журавлев обнимал любимую, утешая ее, а волна уже неслась к только разгоравшемуся костру первой любви, что совсем недавно, когда он впервые увидел Альку, чудесным образом возник на острове Счастья в его душе.
– Ты все еще его любишь? – спросил тогда Журавлев Альку.
Она медленно покачала головой:
– Нет! Мне очень жалко, что он погиб таким молодым. Ведь он был первым, кто признался мне в любви!
Журавлев вспомнил, как целовал соленые слезы на глазах любимой. Как она с виноватой улыбкой на лице доверчиво смотрела ему в лицо при расставании. Как они перед тем, как распрощаться, договорились о следующей встрече. Помнил, что в тот вечер уснул с мыслями об Альке. Что проснулся в хорошем настроении. Потому что в то время еще не знал, что ночью волна ревности захлестнула и погасила костер любви.
– Я не поверил ей, – признался себе Журавлев. – Ревность не позволила. Решил, что раз она вспомнила бывшего друга в самый неподходящий момент, значит…
Он вздохнул. Алька, конечно, сделала непоправимую ошибку. Нельзя рассказывать любимому человеку про того, кто был раньше. Никогда! Будь Алька взрослее, опытнее, она скрыла бы эту историю! Но она была еще бесхитростной девочкой! По уши влюбленная в симпатичного парня, она считала естественным открыть ему душу и сердце. Мысли не допускала, что этого делать нельзя! Не понимала, что эгоизма в мужской любви больше, чем в женской. Подумать не могла, что грустная история разбудит в нем ревность. А он… Он в ту ночь спокойно спал и знать не знал, чем стала трагическая история Алькиной любви для живущих в его душе по соседству юношеского идеализма и мужского эгоизма. Не знал и не чувствовал, что эта адская смесь стала тем самым толчком, что породил волну ревности. Эта волна не позволила спокойно отнестись к тому, что до встречи с ним его желанная любила другого. Вот почему он, не сознавая того, не смог смириться, что в самый романтичный и трогательный момент, она вспомнила того, прежнего. И неважно, что того в то время уже не было на свете. Для ревности это неважно!
– А если бы я не вспомнил тогда эти строки? – подумал вдруг Журавлев. – Как тогда сложилась бы моя жизнь? Были бы мы с Алькой вместе? Были бы счастливы? Увы, знать этого не дано. Одно только ясно. Если бы мы с Алькой не расстались, не было бы в моей жизни Ирины.
Журавлев грустно улыбнулся сам себе. Наверное, правы те, кто говорит, что первая любовь на то и есть в жизни человека, чтобы быть счастливым и радостным¸ но одновременно и грустным воспоминанием об ушедшей молодости.
Правда, в которой Журавлев так долго не хотел себе признаваться, стала бальзамом, который утолил саднящую боль в давней душевной ране. Он провалился в сон. И спал без сновидений.
Звонок телефона разбудил его в половине третьего. Журавлев проснулся мгновенно, схватил мобильник: номер незнакомый. Ожидаемо!
– Слушаю! – негромко сказал он в трубку.
Сначала в трубке слышалось только дыхание. Учащенное, взволнованное, но самое главное – не мужское, а женское. «Неужели я ошибся?» – подумал Журавлев, и все внутри него похолодело. Позвонить должен убийца! А он – мужчина!
– Алло! – произнес он в трубку. – Говорите!
– Ты спишь? – услышал он женский голос, от которого остатки сна слетели, как от легкого дуновения ветерка слетают с подоконника невесомые снежинки. Женщина говорила шепотом, но тем не менее Журавлев узнал ее. Не веря себе, ответил:
– Нет, не сплю.
– Узнал меня?
– Узнал…
– Не ожидал?
– Если честно, то нет! – признался Журавлев. – Хотя приехал сюда, чтобы отыскать тебя.
– Я знаю! – прошептала Алька.
– Как? Откуда? Кто тебе сказал? – быстро заговорил Журавлев. – Понял! Та старушка из дома напротив. Только ей я говорил, что приехал найти тебя. Хотя… нет. Еще в гостинице говорил. И той девушке из ЗАГСа. Кто-то из них?
– Не угадал! Ты когда уезжаешь?
– Собирался завтра! Но если… Где ты сейчас? Можем встретиться? Скажи, куда приехать?
– Дома жена ждет? – едва слышно спросила Алька.
– Ждет, конечно! Но это сейчас неважно! – ответил Журавлев. И повторил вопрос: – Где ты?
– Недалеко от тебя…
– Аля! Милая! Хватит говорить загадками! Скажи, где ты, и я сейчас же приеду!
– В бывшем моем доме. Помнишь его?
– Конечно!
– А если точнее, то в нашей комнате!
– Я в нее заходил, как приехал. Тебе там не страшно?
– Нисколько!
– Так я тогда еду! Буду… минут через двадцать. Дождись, пожалуйста!