Юрий Григорьев – Убийца из детства (страница 27)

Он отошел от окна и опустился в массивное мягкое кресло перед изящным столиком на изогнутых ножках. На столике – три фотографии в рамках. На той, что слева, совсем еще молодой Сашка с красивой девушкой в национальном белорусском платье, в панёве и фартуке. Оба счастливо улыбаются. Вне всяких сомнений, это его жена. На второй фотографии между Сашкой и его женой стоит маленькая девочка. Красивое, как у ангелочка, лицо с большими, словно блюдца, карими глазами. Нарядное короткое платьице. В волосах два огромных, большее ее лица, белых банта. На третьей – уже взрослая девушка. Такая же хрупкая, как танцовщица на картине. Необыкновенно красивая, очень похожая на малышку, что стоит между Сашкой и его женой. Такие же огромные глаза. Взгляд пронзительный и колкий, с прищуром, словно она смотрит на солнце.

– Это дочка, – раздался над ухом голос Баракина.

Журавлев от неожиданности вздрогнул. За его спиной с подносом в руках стоял Сашка.

– Мое семейство! – гордо произнес Сашка. – Как тебе мои девочки?

– Жена – просто королева красоты! А дочка и того краше! На тебя похожа!

– Ну, так! – довольно улыбнулся Баракин. – Если бы в молодости задумал развестись – фиг бы от алиментов отвертелся. Даже без генетической экспертизы.

– Учится? Или уже работает?

– Жена хотела, чтобы Илька стала балериной. У самой не получилось, так на дочку надеялась. Но – не срослось. Хотя девчонка не без творческих способностей. Картину видел? – Сашка показал на стену. – Она нарисовала!

– Красиво! – сказал Журавлев. – Так она художница?

– Нет! – нехотя ответил Баракин. – Так, пробует себя то в одном, то в другом. Садись за стол! Побалуемся чайком!

Сашка бойко, как заправский официант, расставил на столе чашечки, блюдечки, розеточки. А сам непрерывно болтал:

– У меня на работе приятель есть. Я его зову Кузьмич. Почти ровесник мне, всего на пару лет старше. У него дочь уродилась, как говорят, ни в мать ни в отца, в прохожего молодца. Он всю жизнь мучился сомнениями. Особенно, когда на грудь примет. Даже заплакать мог. В позапрошлом году дочка замуж вышла. Недавно мальчишку родила. Малыш, ты не поверишь, вылитый Кузьмич! Овал лица, нос, глаза, губы – все один к одному. Когда после работы ножки обмывали, он и говорит: «Ну, теперь я верю, что не чужого ребенка растил! Дочка – моя!» Забавно, правда? Ты чего бутерброд не берешь? Колбаска свежайшая!

– Я уже попробовал. Вкусно!

– А я сегодня в отгуле! – словно не услышав его, продолжал болтать Баракин. – Начальник у меня сменился. Первым делом за трудовую дисциплину взялся. Оказалось, он очень не любит, когда у подчиненных есть дни от отпуска, отгулы и все такое прочее. Потребовал, чтобы срочно использовали всё, что к новогодним каникулам копили. Вот отдыхаю. На хозяйстве. Супружница моя изволила отбыть на родную сторонку. Отзвонилась уже. Добрались без происшествий. Сейчас тоже небось чай пьет с земляками да родственниками.

– А ты чего с ней не поехал?

– Ей и без меня не скучно. Она же с Илькой укатила. А еще у нее в планах могилки родителей обиходить. Сорняки вырвать, цветочки посадить. Помощи от меня в этом деле – ноль. Опять же, она у меня любительница в храмы да в монастыри наведываться. Тут я тоже ей не компаньон. Да и на работу мне завтра.

– Понятно! – сказал Журавлев, отодвигая пустую чашку.

– Еще налить? – встрепенулся Баракин.

– Нет, спасибо. Вообще-то я к тебе, Саша, не просто так забрел.

– Знаю! – усмехнулся сразу посерьезневший Баракин. – Звонил мне Телков. Перед твоим приходом. Сказал, что ты и Таня ищете убийцу Надежды. Среди одноклассников.

– Ты в это не веришь?

– Во что? – прищурился Баракин. – Что ищете? Или что Надю убил кто-то из наших? И он же Василия чуть не замочил?

– Ты же понимаешь, Саша, о чем я…

– Понимаю, конечно!

– Так веришь или нет?

– Сказать, что такого не может быть – не могу. В жизни всякое случается. Но и указать: кто? – тоже не могу. Вот и думай, верю я или нет.

– Так ведь и я в таком же положении! – признался Журавлев. – Вроде бы убийцей должен быть наш одноклассник. Но ни про кого не могу сказать: вот он! Одно только знаю. Если преступник – наш одноклассник, то причина его поступков кроется там, в школьных годах. Но это же сумасшедшим надо быть, чтобы убивать за детские обиды! А ни у кого из наших, как я сам видел, крыша не съехала!

Журавлев замолчал. Молчал и Баракин. А потом медленно, в свойственном ему стиле, который Журавлев заметил еще на встрече у Тани, принялся рассуждать:

– Возможно, чтобы в школьные годы Надежда кому-то из нас списать домашнее задание не дала? Вполне. А Вася …ну, например, канцелярскую кнопку на стул подложил. Запросто. И то, и другое вполне могло быть. Только это никак не может стать поводом для убийства. Мелко! Забылось давно! А если и нет, то вспоминается со смехом. Даже если убийца из-за Надюхи двойку получил. А из-за Васиной кнопки у него тогда задница распухла. То есть если дело в обиде, то она должная быть серьезной. Что это может быть? Разбитое сердце. Растоптанная первая любовь. Измена. Предательство. Что-то такое, что сказалось на всей жизни! Или стало причиной сильного разочарования. Верил человек в чистую душу одноклассницы, любил ее, как Ромео Джульетту, а она оказалась… Что-то в этом роде. Но тогда мы должны это знать! Потому что все происходило на наших глазах!

– Что-то я не помню страстей египетских на эту тему! – признался Журавлёв. – Никто никого не убил. Не повесился. С предсмертной запиской: «В моей смерти прошу винить Клаву К.». Помнишь, был фильм с таким названием?

– Смутно. Ты прав: до смертоубийств не доходило. Но разборки, я помню, случались нешуточные. Смурной из-за Надежды дрался с кем-то. Потом у него с Васей были какие-то терки.

– А у тебя ни с кем ничего не было? – спросил Журавлев. – Ты ведь тоже на Надьку неровно дышал.

– Может быть, и дышал. Но не больше других. А главное, не дрался за нее. Видел, что от меня у нее голова не кружится – ну и не надо! Другую найдем!

И Сашка весело засмеялся. Но Журавлев был настроен на серьезный разговор и не поддался шутке.

– Тебя, помнится, в классе недолюбливали! – сказал он, понимая, что провоцирует Сашку. – Уж больно ты правильный был! Всех стыдил да уму-разуму учил. Курить нельзя! Ругаться нельзя! Выпить перед танцами – упаси боже!

– Было такое! – признался Сашка. – Я в коммунизм свято верил!

– Что же не стал политиком? Глядишь, сидел бы сейчас в Госдуме одесную от Зюганова.

– Думал о комсомольской карьере! – серьезно ответил Баракин. – Но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы. Когда в жену свою будущую влюбился – не до собраний да митингов стало. А потом Илька родилась. Мы еще студенты. Сам понимаешь, что это значит. Это вы, холостяки, могли пить да гулять, забот не зная. Как в песенке студенческой: «Живут студенты весело от сессии до сессии, а сессии всего два раза в год». А мне о семье надо было думать.

– С этим понятно. Но мы отвлеклись. Мог все же кто-то из наших стать убийцей?

– Я думаю, что если убийца из детства, то он интроверт! – уверенно объявил Баракин.

– Поясни, – попросил Журавлев.

– Интроверт живет своими переживаниями. Наслаждается своим страданием. Часто надуманным. Взращивает свои обиды.

– Из мухи слона делает?

– Можно и так сказать. Долгие годы копается в собственных воспоминаниях. Убеждает себя, что нанесенная в детстве обида была серьезной. В конечном итоге это перерастает в убеждение, что он обязан отомстить. Так примерно.

– Ты уверен, что это не болезнь? – спросил Журавлев.

– Возможно, – подумав, ответил Баракин. – Раз у человека отказывают тормоза, если он приходит к выводу, что имеет право за давнюю обиду лишить человека жизни, это уже, как минимум, ненормальность. Да чего там! Болезнь! Только особенная. Которая не видна. В обыденной жизни такой человек остается таким же, как всегда. Любит жену и детей. Серьезно относится к работе. Ну и так далее.

– Кто-то из наших может быть таким?

– Из наших? – задумчиво повторил Баракин. – Даже не знаю.

– Старков? – подсказал Журавлев. – Или Смурной?

– Старков и Смурной, я думаю, отпадают. Они живчики.

– А Телков?

– Нет! Я его знаю лучше, чем всех остальных. Вспыльчив – это да! Но в самокопании не замечен.

– Может быть, Данилов?

– Сомневаюсь! – покачал головой Сашка. – Не помню, чтобы он чем-то особенным выделялся.

– А Капитонов?

– Исключено! – категорично заявил Баракин. – Самый известный из нас в городе. Популярный диктор и ведущий всяких концертов и шоу. Все время на виду. Нет, не он!

– У артистов тонкая нервная организация, – осторожно сказал Журавлев. – Они очень подвержены эмоциям. Для таких людей детская обида может стать причиной чего угодно.

– Да не обижал его никто в классе! А что до тонкости натуры… Согласен, эмоции могут захлестнуть артиста. Сразу после события. При его анализе. Повлиять на выбор решения. Но потом, когда решение принято и план выстроен, такой человек действует очень точно, расчетливо, хладнокровно! Словно очередную роль играет. Но это так, общая картина. В то, что Капитонов мог убить, не верю! Ни на вот столечко!

И Баракин показал Журавлеву кончик мизинца.

– А ничего, что его фамилия Капитонов? – спросил Журавлев.

– Не понял, – признался Баракин.

– Когда жена нашла Васю с пробитой головой, он был еще в сознании, – пояснил Журавлев. – И успел сказать ей одно слово: «Питон».