Юрий Грибов – Ржаной хлеб (страница 36)

— Слово имеет революционный солдат Савельев, поворачивающий мужицкий ум в сторону искусства и разбудивший песню в народе!

Тогда не стеснялись высоких и выспренних слов. Тогда от таких слов, от вида поющих под звуки рояля крестьян ликовали и плакали. Никогда еще песня так не радовала и так не возвышала здешних людей. Они невольно, сначала тихо, а потом все громче и громче подпевали хору, и стены дрожали от мощных звуков, и летела песня сквозь раскрытую дверь к освещенным окнам домов.

На второй день концерт пришлось повторить. А потом каждое воскресенье, а то и раза по три в неделю собирались в народном доме крестьяне. И откуда только таланты взялись у всех этих диковатых парней, у стеснительных девушек, у отцов и дедов их? Вытащили из сундуков старинные сарафаны, наладили пастушечьи рожки, свирели и гусли. Появилась в народном доме библиотека, декорации, костюмы.

И тесно уже стало хору на пахнущей смолой сцене, охрип и почернел вконец измотавшийся Захарий Петрович, а народ все шел и шел. И даже банды Юденича, занявшие гдовские места, не испугали жителей. Каратели сожгли народный дом, «лапотных артистов» выпороли плетьми посреди деревни, надеясь, что замолкнет теперь, умрет вольная народная песня. Но песня не умерла. Как только потеснила наша армия врага, во всех деревнях стали создаваться клубы. И в Ужове, и в Вейно, и в Рябове сливали по каплям керосин в десятилинейные лампы, заплетали косы и расчесывали бороды перед тусклыми зеркалами.

Вот в эти дни и приехал с группой красных командиров американский писатель Джон Рид. Он был на концерте возрожденной «Звездочки», выступил с речью. Ночевал молодой гость у Захария Петровича и очень понравился крестьянам, которые набились в избу к учителю и не уходили до полуночи, слушай обаятельного быстроглазого Джона. Знавшего самого Ильича. Говорил Джон энергично, путая русские слова, помогал руками и вместе со всеми искренне над собой потешался, по-смешному дуя на горячее блюдечко и все восхищаясь задушевными русскими песнями, сельским хором, добротой здешнего народа. Он говорил, что такой хор может слушать вся Россия и вся Америка, и дружески тряс застеснявшегося Захария Петровича за плечи.

И сбылись потом слова неутомимого Джона. Художественный коллектив, переименованный в «Гдовскую старину» (так называлась пьеса, написанная Захарием Петровичем), стал выступать во многих городах России. Вот что писала в то время вечерняя газета:

«Вчера в клубе имени Карла Маркса состоялось показательное выступление актеров-крестьян. В течение ближайшей недели актеры от сохи будут выступать на фабриках и заводах, в районных клубах и домпросветах. Кроме того, крестьяне дадут спектакль в Большом драматическом театре. Среди участников отличается Пимен Кисляков, восьмидесятилетний гармонист-весельчак, и семидесятилетняя запевала Наталья Иванова (слепая)».

— Наталью мы тогда чуть не потеряли, — говорит Захарий Петрович, выкладывая из папки пожелтевшие фотографии и вырезки. — Публика ее на радостях аж к Зимнему вывела, позабыв, что слаба Наталья глазами. Был еще с нами танцор Терентий, сто пять лет ему тогда исполнилось. Так вот на площади как рванул вприсядку — сразу стихийный концерт получился. А потом мы в Москве выступали. Там я с писателем Фединым познакомился. Константину Александровичу наши песни очень понравились. За «Гдовскую старину» меня орденом Ленина наградили. В июле тридцать девятого это было. Я тогда на Красную площадь пришел и долго у стены простоял, где Джон Рид похоронен. Его любимые песни мы и сейчас исполняем. Нет-нет да и скажет кто-нибудь из ветеранов хора: «А что, ребята, не вспомянуть ли нам милого Джона? Заводи, Романыч, «Курицу», ударь-ка во все струны». Однако заговорился я с вами, а мне ведь на репетицию пора. К Октябрьским дням новый концерт готовим…

Западный край неба полыхает пожаром, и в этом свете нарядно горят и без того багровые рябины. Печальные похудевшие березки сорят последней листвой. Пахнет дымом, холодной землей и снегом.

— Загудит скоро, запляшет зимушка, — говорит Захарий Петрович и вздыхает.

Он идет быстро, засунув руки в карманы пальто, и, глядя на него, никак не подумаешь, что ему скоро семьдесят. Вся жизнь его, далеко не легкая, проходила и проходит в заботах о людях, и, видимо, поэтому не стареет, не сдается Захарий Петрович. В войну он учительствовал в Кирове, а песни его звучали в партизанских землянках, в глухих сосновых урочищах, в дальних лесных деревнях. В родные места вернулся он сразу же, как только за озеро отбросили фашистов, и бойцы второго эшелона, собираясь в бой, слушали лихие и печальные русские песни. В те дни Захарий Петрович узнал о гибели единственного любимого сына, храброго полкового разведчика, но вида не подавал, дирижировал, как всегда, бодро. И только после концерта, когда солдаты, подкатив полевую кухню, стали угощать артистов горячим гороховым супом, он не выдержал и слез уже не скрывал…

Потом он пришел в уцелевший дом, отведенный под школу, и первым его уроком было сочинение на тему «Как фашисты сожгли деревню». Я читал эти детские, до жути правдивые сочинения, собранные и сшитые Захарием Петровичем в отдельную папку, и руки у меня дрожали. Если бы издать эти бесценные кривые строки, то невиданной силы получилась бы книга. Захарий Петрович, старый коммунист и агитатор, берет иногда эту папку на беседы.

Зимой сорок девятого за воспитание людей Захарий Петрович получил второй орден Ленина. Уйдя на пенсию, по просьбе дочери он уехал в Ленинград, но жить там не смог и вернулся в деревню, чтобы снова будить народные таланты, собирать и записывать песни…

В Подолешском клубе девичий смех чередовался с мелодией баяна. Артисты были уже в сборе. Они стояли полукругом, серьезные и гордые, в нарядных старинных одеждах: трактористы, хлеборобы, доярки колхоза имени Кирова, молодые и старые. Наде Соловьевой семнадцать, а Филиппу Никитовичу Никитину около восьмидесяти. Кате Ребо двадцать два, а бабке Авдотье Дмитриевой — семьдесят.

Посредине хора Иван Сергеевич Сергеев. Он пел и плясал еще в «Звездочке» в восемнадцатом грозном году. Это его ладони пощупывала английская делегация у Зимнего дворца первого мая двадцать пятого года, не веря, что Иван Сергеев простой крестьянин, а не профессиональный артист.

— Начнем с революционной, — говорит Захарий Петрович. — Только не спеши, Ваня, плавнее, пожалуйста…

И поплыла, зазвенела революционная песня. И как бы встали перед глазами ленты матросских бескозырок, ребристые острые штыки…

А в конце этой же недели я увидел гдовских певцов на экране телевизора в Пскове. Художники сделали хороший фон с избой и березками, поставили изгородь, какими огораживают деревенские околицы.

Пели колхозники около часа. Они не просто пели, а «играли» свадебные, веселые и грустные песни. Захарий Петрович объявлял номера. Держался он достойно и строго.

НА РЕКЕ ЦАРЕВИЧ

В прошлую осень рано захолодало. Во второй неделе сентября подули северные ветры, и временами казалось, что вот-вот пойдет снег. А на полях еще всего было много: и ржи, и овса, совсем нетронутыми лежали овощи. Николая Ивановича Степанова, директора совхоза «Михейковский», у которого я был как раз в эту пору, особенно беспокоила картошка: уж очень хороша она уродилась, и жалко, непростительно будет, если хоть пуд какой останется в замерзшей земле…

Целыми днями ездили мы со Степановым по деревням, по тем участкам, где убирали картошку шефы из города, и Николай Иванович, понаблюдав за их работой, тяжело вздыхал и расстраивался, с силой сжимая баранку руля, и все вспоминал какого-то солдата Казаченкова, «который бы показал сейчас класс»…

— Что это за солдат такой? — поинтересовался я.

— Казаченков-то? Он не солдат вообще-то, у него звание есть. Ну, это новое звание… Как его?

— Прапорщик, что ли?

— Точно, прапорщик. Авель Николаевич Казаченков. Здоровый такой, молодой, скромный, симпатичный. Наш он, из деревни Скачково. Чемпион, между прочим. Чемпион по дзюдо.

— В своей части? Или в дивизии?

— Выше бери.

— Ну что, по округу? По стране?

— Еще выше! Он у нас чемпион аж по всей Европе! Смотри на списки за семьдесят шестой год и увидишь. По дзюдо нет ему равных.

— Ну, а картошка при чем тут?

— А при том, что Казаченков все отпуска на родной земле проводит, у матери. И не просто отдыхает, а работает в совхозе. Да так, знаешь, работает, что смотреть любо-дорого. И пятеро за ним не угонятся. Вот тебе и картошка! Он бы сейчас поучил этих шефов. Ишь, работнички… Как на прогулку приехали. Казаченков в то лето, после своего европейского рекорда, тонн десять сена нам заготовил. Один! Бесплатно! Утром встает, косу в руки и на луга. Так махает, что хоть в кино снимай. А то как-то еду я первого мая, в самый праздник, и вижу, как Авель мешки с семенами к сеялкам носит. На одной ладони мешок и на другой мешок, и он, понимаешь ли, поигрывает этими мешками, над головой их так и подбрасывает, так и вертит, как циркач…

Николай Иванович, придерживая руль левой рукой, стал показывать, как прапорщик играл тяжелыми мешками, и увлекся в своем показе, чуть было не угодил в канаву. Он повеселел, забыл о своих нерадивых шефах, стал говорить об армейской службе, которая за каких-то два-три года так обтесывает иного деревенского парня, что его потом и дома не узнают, и девушки в радостном изумлении глаза округляют: уходил Васька увальнем, не мог на школьном турнике и трех раз подтянуться, а вернулся вон каким орлом — глаз не оторвешь…