Юрий Гельман – Перекресток Теней (СИ) (страница 41)
— Поверь, после того, как отец выгнал тебя из нашего дома, я еще долго не мог прийти в себя, — сказал Венсан де Брие, с нежностью глядя на Ребекку.
— Знаете, сеньор, тогда мне было все равно! Вы, наверное, помните, что я любила не вас…
— Я помню, Ребекка. Но зато Я любил тебя! И ты тоже не могла это забыть!
— Если бы вы любили по-настоящему, то не позволили бы отцу так поступить со мной! Я уже не говорю о вашем брате…
— Я не мог идти отцу наперекор, это не принято. Это противоречит морали. И Северин тоже…
— А выбросить на улицу без содержания беременную женщину — это разве не противоречит морали? Да, простите, ваша милость, я позабыла, что у французского дворянина и дочери еврейского коммерсанта — разные морали. И ваш брат ничем не лучше вас!
— Зачем ты так, Ребекка? Мне действительно было плохо тогда.
— А мне было хорошо? Мы с вами выросли вместе, у нас не было секретов друг от друга, мы были как два брата и сестра. Так, во всяком случае, долгое время казалось мне. Тогда я не понимала, какая пропасть пролегает между нами. Но после того, как мы повзрослели, после того, как внутри каждого из нас возникло влечение… После того, как моя душа устремилась к вашему брату и готова была принадлежать ему всецело…
— Но я ведь тоже искренне любил тебя! Не меньше, чем ты сама любила Северина. Он был холоден и сдержан, он весь был увлечен богословием. Почему ты выбрала его, а не меня?
— Это невозможно объяснить…
— Тогда и я не смогу объяснить, почему на протяжении стольких лет ощущение вины и досады не покидает меня…
— Простите, сеньора, — вмешалась в разговор Эстель, — расскажите мне эту историю. Пожалуйста, расскажите.
— Зачем это тебе, девочка? Я почти двадцать лет старалась всё забыть…
— Но ведь не забыли…
— Нет, не забыла.
— Я тоже, — вставил де Брие. — Я только затем и решился круто изменить свою жизнь, чтобы иными впечатлениями загасить пламя, бушевавшее в моей душе…
— А потом расскажете вы, дядя Венсан, хорошо? Вы ведь пригласили сестру Стефанию не для того, чтобы выяснять отношения и ссориться, правда?
— Правда. Мне показалось, что по прошествии стольких лет можно что-то вернуть…
Ребекка выразительно посмотрела на графа, потом на девушку. Она давно сняла с головы белый капор, вынула из волос заколки и распустила свои локоны по плечам. Если бы не черное монашеское платье, об этой женщине нельзя было подумать, что всего час назад она вышла из ворот Вьерзонского монастыря. Она была в замечательном возрасте — между тугой спелостью молодого плода и его очевидной дряблостью в самом начале увядания, когда упругость сменяется осязаемой податливостью, основанной на жизненном опыте, но еще больше на усталости от этого самого опыта.
— Когда старый граф объявил мне о своем решении, — тихо сказала она, — первое, о чем я подумала, было наложить на себя руки. Я убежала в свою комнату, упала на кровать и проплакала всю ночь. Если вы помните, сеньор, утром следующего дня мне было приказано покинуть Брие. Но утро всегда оказывается мудрее вечера, и когда в окно ударили первые лучи солнца, желание жить дальше превзошло во мне желание умереть. К тому же, подумала я, во мне шевелится плод моей беззаветной любви, и, убивая себя, я бы убила это ни в чем не повинное создание. И я решила во что бы то ни стало сохранить жизнь этому ребенку. Да, сеньор, я ушла, даже не попрощавшись — ни с вами, ни с вашим братом, ни с вашим отцом, который так долго был добр ко мне, но, в конце концов, обошелся столь жестоко. Мне казалось, что прощание в такой момент жизни могло бы просто разорвать мое сердце. И я ушла на рассвете, собрав свой нехитрый скарб в один небольшой узел…
— Но я ведь ничего не знал! — воскликнул де Брие. — У меня с отцом накануне был серьезный разговор, мы даже повздорили. Но я не думал, что он примет решение так быстро! О том, что отец приказал тебе уйти, я узнал от него только ближе к полудню. Тебя тогда уже не было в нашем доме…
— Теперь это не имеет никакого значения, — сказала Ребекка. Она собралась с мыслями и продолжила свой рассказ. — Я шла по дороге на Трюво и плакала, потому что совершенно не знала, куда мне идти. Вскоре мне повстречались крестьяне с телегой, муж и жена, они везли большую копну сена. Я попросила их о помощи, и несколько лье мне удалось дать отдых ногам. Пока ехали, я разговорилась с женщиной и рассказала свою историю. Она посоветовала идти в Париж — там больше возможности отыскать жильё и работу. Но я ведь никогда не работала. Когда был жив мой отец, он содержал меня, а когда его убили разбойники, меня под свою опеку взял Гийом де Брие, ваш отец, сеньор. Мне тогда было двенадцать лет.
— Да, я помню: мой отец дружил с твоим, поэтому и взял тебя на содержание, — сказал де Брие.
— Это была не дружба, сеньор. У них просто были какие-то общие дела…
— Да, вероятно. Мне тогда было всего четырнадцать, и я плохо разбирался в делах отца. Но мы с тобой действительно стали как братья и сестра, ты помнишь? Между нами не было разницы…
— Я все помню, сеньор…
— А что же было дальше? — с трепетом спросила Эстель.
— Дальше? Несколько дней я брела по дороге, спрашивая у местных крестьян направление до Парижа. Ночевала, где придется — два или три раза в поле, еще столько же на каких-то постоялых дворах. У меня были мелкие деньги, иногда удавалось что-то положить в рот. Но вот на шестой или седьмой день моего скитания я почувствовала такую смертельную усталость, что уже просто валилась с ног. И я испугалась, что рухну прямо посреди поля и умру в придорожной канаве. Наверное, так бы и случилось, если бы мои молитвы не услышал Господь. Он послал мне спасение в виде еще одной телеги, на которой меня, полностью обессилевшую, довезли до постоялого двора в Клюи, неподалеку от Парижа. Там надо мной сжалилась какая-то местная женщина и приютила у себя в доме. Она покормила меня, дала чистую одежду. А когда я рассказала, что беременна, моя спасительница без колебаний предложила оставаться у нее, пока не родится ребенок. Я согласилась, и прожила в этом доме целых пять месяцев…
Ребекка замолчала. Было видно, что воспоминания даются ей с трудом.
— Эстель, милая, принеси мне воды, — попросила она.
— Да, сеньора! — Девушка вскочила со скамьи. — Только вы пока ничего не рассказывайте! Я не хочу пропустить ни единого слова!
Она метнулась в капеллу, схватила в трапезной большую глиняную кружку и вернулась во дворик. Там, зачерпнув прямо из ручья чистой, как слезы ребенка, воды, подала кружку Ребекке.
Венсан де Брие тем временем хмуро молчал, глядя в сторону.
— Когда родился ребенок… — продолжила женщина.
— Это была девочка? — вырвалось у Эстель.
— Да, девочка. Она родилась крепенькой и здоровой, с огромными черными глазищами. Когда мне подали ее для кормления, я заметила в этих глазах грусть…
— Это невозможно, — тихо сказал де Брие.
— Это было именно так, — ответила Ребекка.
— А потом? Что было потом? — торопила Эстель.
— А потом случилось то, что случилось. Моя любезная хозяйка, чьим добрым расположением я пользовалась так долго, предложила мне сделку. У нее с мужем своих детей не было, вот они и придумали дать мне немного денег на первое время, чтобы я могла где-то устроиться самостоятельно, а мою девочку оставить у них.
— И ты согласилась!? — воскликнул де Брие.
— А что мне оставалось делать? Мне ведь нужно было где-то найти работу, как-то устроиться. Как бы я это сделала с грудным ребенком на руках? Я согласилась, но только при условии, что иногда буду приходить и видеться с дочерью. Но… все сложилось не так, как я хотела… Поначалу я работала прачкой в одном доме. И все бы ничего, если бы ко мне не стали приставать мужчины… А потом… А потом уже совсем другая история…
— Сеньора… — тихо позвала Эстель. — И вы больше никогда не видели свою дочь?
— Никогда, — с невыразимой печалью в голосе ответила Ребекка. — И никогда не могла себе этого простить. Потом, уже находясь в монастыре, долгие годы я вымаливала у Бога прощения для себя, но видно Он так и не услышал меня. Или не захотел простить…
— Сеньора, это действительно было в Клюи? — уточнила Эстель.
— Да, там.
— В доме напротив молочной лавки?
— Да, но… откуда…
Ребекка встрепенулась и застыла на полуслове, пристально вглядываясь в лицо девушки.
— И женщину, приютившую вас тогда, звали Аделайн, а ее мужа Клод Оди?
Венсан де Брие, до этого смотревший в ручей, повернул голову и уставился на Эстель.
— Они назвали меня Эстель, — дрожащим голосом сказала девушка.
— Нет… это имя… придумала для тебя я…
Ребекка вскочила и тут же упала на колени перед дочерью.
— Прости, прости меня! — просила она, протягивая руки. — Если сможешь… Господи, ты все же внял моим молитвам!
Эстель подхватила Ребекку подмышки и, подняв с колен, снова усадила на скамью.
— Сеньор, представляете, какое чудо! — Девушка повернулась к рыцарю, застывшему как изваяние и угрюмо наблюдавшему за трогательной сценой. — Как такое может быть?!
Ребекка тоже повернулась к де Брие.
— Сеньор! Как я вам благодарна за то, что вы вытащили меня из монастыря! — воскликнула она. — Это не чудо, это промысел божий! А где сейчас Северин? Я… хочу его видеть…
— Это случится раньше, чем ты думаешь, — сдержанно сказал граф. — Завтра мы отправляемся в Париж, а Северин очень скоро тоже приедет туда. Я послал за ним человека. Думаю, он уже собирается в путь.