Юрий Гельман – Перекресток Теней (СИ) (страница 3)

— Завтра мы обстоятельней рассмотрим дело этих двух глупцов и примем окончательное решение на их счет, — добавил он громко, чтобы его слышали не только рядом, но и в толпе. — А на сегодня все кончено.

Священники гуськом начали спускаться с помоста. Тем временем начальник королевской стражи зычным голосом приказал собравшимся на площади расходиться, и солдаты принялись дружно расталкивать горожан. Люди отступали неохотно, каждому хотелось обсудить с ближним увиденное. Кое-где завязались потасовки. Крики и ругань раздавались в толпе. Прибытие процессии на площадь полчаса назад выглядело значительным и помпезным, удаление ее превратилось в хаос. Верховые сновали между людей, опрокидывая многих наземь, рассыпая направо и налево удары плетьми. Люди кричали от гнева и боли, лошади хрипели и ржали. Повозки разворачивались, наталкиваясь друг на друга и создавая заторы.

И вдруг в толпу на горячем коне врезался неизвестный всадник. На нем был красный табар — короткий плащ, расшитый серебряной нитью, надетый поверх пурпуана из вишневого бархата. Он проложил себе дорогу к опустевшему помосту, проворно поднялся над бурлящим морем парижан и поднял руку. Его заметили, и постепенно вокруг всё стихло. Люди узнали в этом человеке королевского герольда.

Епископы еще не успели взобраться в свои повозки, и теперь стояли внизу, напряженно ожидая объявления. Так же замерли четверо узников, исподлобья наблюдая за происходящим.

Герольд, наслаждаясь произведенным впечатлением, дождался тишины и громогласным голосом произнес:

— Его Величество король Франции Филипп, которому доложили о случившемся здесь, высочайше повелевает двух рыцарей тамплиеров, а именно Жака де Моле и Жоффруа де Шарне, как еретиков, признавшихся в злодеяниях, но отрекшихся от своих показаний, казнить путем предания огню! Приговор Его Величества окончательный и обжалованию уполномоченными папы не подлежит. Исполнить приговор приказано сего же дня, восемнадцатого марта! — Он обвел взглядом притихших людей, достал из-за пазухи свернутый лист, скрепленный печатью, потом обратился к епископу Альбанскому: — Вот королевский указ, ваше преосвященство, извольте взглянуть.

Ошарашенный епископ развернул пергамент, медленно, стараясь не пропустить ни одного слова, прочитал написанное торопливым почерком. Потом поднял глаза, переглянулся с другими священниками.

— Каким образом указ издан так быстро? Мы даже не успели разойтись…

— Мне только приказано немедленно доставить, ваше преосвященство, — ответил герольд.

— Он сошел с ума… — пробормотал Гильом де Бофе. — Возвести на костер крестного отца своей дочери!..

— На всё воля божья! — сухо ответил епископ Альбанский.

…Тем же вечером на небольшом пятачке у оконечности острова Сите, ниже Королевских садов, напротив набережной Августинцев наспех был установлен эшафот. Двух приговоренных к смерти рыцарей храма привели к нему по-прежнему закованными в цепи.

Последний раз прошел по Парижу Великий магистр Ордена тамплиеров — босой, в колпаке из желтой льняной ткани, на котором были изображены черти и языки пламени. Еще так недавно благородного воина сопровождали слуги и оруженосцы, а теперь впереди него с торжественной медлительностью, рвущей душу, шли около сотни угольщиков с тюками соломы и вязанками хвороста для костра и двенадцать священников в белых облачениях. Замыкали шествие доминиканцы в черных сутанах и капюшонах, закрывающих лица.

Небо над городом было темным и беззвездным, лишь чадящие свечи многочисленных факелов разрывали зловещую мглу над страшным местом казни.

Народу собралось столько, что казалось, еще немного — и островок под тяжестью толпы погрузится в Сену. По головам людей метались отсветы огня, то и дело выхватывая из полумрака удивленные и скорбные лица.

Проявляя неожиданное сочувствие, солдаты королевской стражи помогли двум рыцарям сойти с повозок и, поддерживая их под локти, взвели на эшафот. Находившиеся тут же священники, мимо которых провели Жака де Моле и Жоффруа де Шарне, торопливо накладывали на них крестное знамение, шепча молитвы.

Оба приговоренных к смерти шли с опущенными головами, но ступали твердо, были спокойны и мужественны. Взойдя на помост, оба выпрямились и оглядели несметную толпу народа, собравшегося вокруг. Из мрака наступившего вечера на рыцарей смотрели тысячи пар глаз.

Увидев, что костер готов, Великий магистр сказал:

— Снимите цепи, я разденусь сам!

К нему тут же подступили двое солдат. От волнения они перепутали ключи и не сразу отперли замки, скреплявшие путы на ногах и руках узника.

Жак де Моле разделся без всякого страха и трепета, оставшись в одной камизе — нательной рубахе, доходящей почти до колен. Когда-то она была белой, но темно-рыжие пятна засохшей крови на груди и плечах давно поменяли ее цвет, и эти пятна в мерцающем свете факелов увидели все. Освободившись от оков, Великий магистр выпрямился с достоинством настоящего благородного рыцаря и теперь стоял свободно, как подобало мужественному и незаурядному человеку. Ни на миг он не задрожал, ни на миг не проявил слабости, чего несколько лет добивались от него и чего желали враги.

Не мешкая, его взяли двое палачей, чтобы привязать к столбу, и он без боязни позволил им это сделать. Но когда те попытались связать ему руки за спиной, Великий магистр попросил:

— Сеньоры, по крайней мере, позвольте мне соединить ладони и обратить молитву к Богу, ибо настало время и пора. Я вижу здесь свой приговор, где мне надлежит добровольно умереть.

Палачи не посмели перечить и оставили руки Жака де Моле свободными.

— Благодарю вас, — произнес он, и голос его неожиданно дрогнул. Собрав последние силы, Великий магистр продолжил: — Один только Бог знает, кто виновен и кто грешен. И вскоре придет беда для тех, кто несправедливо осудил нас. Бог отомстит за нашу смерть. Все, кто делал нам вред, понесут страдание за нас. Филипп и Климент, не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! И да будет проклято потомство Филиппа до тринадцатого колена. Не быть Капетингам на троне Франции! В этой вере я хочу умереть. И прошу вас, чтобы к Деве Марии, каковая родила Господа Христа, обратили мое лицо.

Просьбу Жака де Моле выполнили, повернув его лицом к Собору Нотр-Дам. Изумление и восхищение собравшейся публики превратилось в сплошной гул голосов.

Затем на костер поднялся Жоффруа де Шарне. Его раздели палачи, привязали к другому столбу, рядом с Великим магистром.

— Я преклоняюсь перед вашим мужеством, мессир! — сказал он. — Вы — великий человек и великий мученик! И я счастлив разделить с вами последние минуты!

— Благодарю вас, Жоффруа, — тихо ответил Жак де Моле. — Всем нам зачтется на небесах. А смерть, мой друг, это только начало…

Вдруг из монотонного ропота толпы, окружавшей место аутодафе, раздался чей-то внятный крик, заставивший всех прислушаться. Через несколько слов стало понятно, что голос принадлежит какому-то трубадуру, по случайности или же намеренно примкнувшему к сотням парижан в этот вечер. Над головами зевак звучали свежие стихи, вероятно, сочиненные по случаю увиденного.

"Бог всемогущий слишком далеко,

Сумели западню устроить без него,

В ней головы сложили

кувшины, что по воду ходили,

И тамплиеры в ту же яму угодили.

Расплату понесли они за преступленья,

Не получив у судей снисхожденья,

А может быть, наветы им послало провиденье…

Осуждены людьми гореть в кострах,

Чтоб удостоиться венца на небесах".

Уже не гул, а рев одобрения прокатился вокруг эшафота. Но этот рев, равно как и с опозданием возникшее сочувствие парижан, уже не могли остановить маховик запущенного механизма. Спектакль должен был завершиться хорошо известным финалом.

Тем временем палачи заложили проход к столбам тюками соломы, набросали поверх них связки хвороста, так что зрителям оставались видны только бюсты двух седоволосых мучеников. Вскоре эти тюки подожгли со всех сторон. Едким, тяжелым дымом заволокло столбы и фигуры, и пламя принялось за свою зловещую трапезу. Оно ослепительно полыхало, хищными языками поджаривая темное парижское небо, отвоевывая у темноты клочья освещенного пространства. Теперь это был единственный источник света во мраке ночи — света, отправляющего души во мрак.

Через несколько минут все было кончено…

2

Утро без настроения — это даже не катастрофа. Это особое состояние души, когда любой шорох может стать раздражителем, — не то что случайный телефонный звонок или голос на лестничной площадке. Это действительно особое состояние души, когда не только посторонний звук, но даже запах или пустяковый предмет, обнаруженный не на своем месте, — могут вызвать прилив таких эмоций, которые способны смести всех и всё на своем пути. И хорошо еще, что у одинокой женщины подобное состояние чаще всего проходит, оставаясь незамеченным для окружающих. Зная свои "возможности", одинокая женщина предпочитает оставаться дома — собственно, в одиночестве. Конечно, когда не нужно идти на работу.

Было воскресенье. И было именно такое утро. Не то что без настроения — оно было, это настроение, но какое! Накануне вечером в разгар любимой передачи "Что? Где? Когда?" тихо погас экран телевизора. Никого не мучил, а просто скончался в один момент — и все.